Большая охота - Алекс Хай

Сестра и подошла ближе. Денис держал её под локоть, хотя Лена в поддержке пока не нуждалась. Впрочем, она не отстранилась. Это было хорошим знаком. За последние месяцы сестра научилась не только снова ходить без посторонней помощи, но и принимать её тогда, когда помощь действительно требовалась.

Я открыл узкую дверцу сбоку и завёл механизм.

Внутри негромко щёлкнули шестерни. Стрелка дошла до часа. В серебряной усадьбе распахнулись ворота, затем одно за другим загорелись топазовые окна. Над крышей поднялась маленькая золотая звезда. Часы сыграли несколько тихих нот — не торжественный марш и не церковный хорал, а простую мелодию, которую Лена когда-то насвистывала в мастерской, считая, что никто не слышит.

Она услышала её сразу и смущённо улыбнулась.

— Ты её запомнил…

— У меня хорошая память.

Это было не совсем правдой. Память прежнего Саши иногда напоминала ящик с обрывками цепочек: иной раз звено находилось лишь тогда, когда за него случайно цеплялась рука. Но эту мелодию я помнил. Мелодия этой старой французской песенки звучала в доме ещё до того, как Фома решил, что может распоряжаться нашей жизнью.

Я указал на узкую золотую пластину под миниатюрой. На ней было выгравировано: «День основания семьи Дениса и Елены Ушаковых».

— Здесь календарь семейных дат. За неделю до каждой нужная пластина будет подсвечиваться. Часы сами сверяются по восходу и закату, выравнивают остальные механизмы в доме и после полуночи не бьют. Завода хватит примерно на год.

— Примерно? — переспросил Денис.

— Одиннадцать месяцев и двадцать семь дней. Если собрался забывать о годовщине, я оставил тебе четыре дня на оправдания.

На этот раз засмеялся уже весь зал. Денис возмущённо на меня уставился, но Лена опередила мужа:

— Он не забудет, уж поверь мне.

Я коснулся края корпуса. Над часами работали не один месяц, и самым сложным было скрыть работу от Лены. Начал я ещё до поездки в Поднебесную, потом оставил чертежи мастерам, вернулся, переделал календарный узел и едва не опоздал с миниатюрой. Разумеется, сейчас можно было перечислить десяток мест, где я сделал бы иначе.

— Дом можно перестроить, — сказал я. — Поменять мебель, стены и даже ворота. Но ничто не может вернуть время, которое люди не провели вместе. Поэтому следите за тем, что вам отпущено.

Лена ничего не ответила. Только обняла меня — осторожно, чтобы не смять платье, и крепко.

— Спасибо, Саша, — тихо сказала она.

Денис протянул руку. Я пожал её, и мы едва заметно кивнули друг другу.

Оркестр уже приготовился снова играть музыку, когда со стороны столов раздался звон металла о хрусталь.

— Минуточку, Александр Васильевич, — произнёс Холмский. — У мастерской тоже имеется подарок.

Двое подмастерьев выкатили на низком столике самовар. Не тот позолоченный кошмар, которым можно было ослепить гостя через весь зал, а добротную серебряную вещь с широким туловом и ручками из той же карельской берёзы. По сторонам блестели четыре эмалевых медальона. Левашово весной утопало в молодой зелени, летом стояло под густыми липами, осенью отражалось в рыжей воде пруда, зимой было занесено снегом. На крышке сидел маленький золотой грифон.

Лена повернулась ко мне.

— Ты к этому непричастен?

— Впервые вижу, — честно ответил я.

— Совершенно верно, — подтвердил Холмский. — Елена Васильевна всегда строго следила за тем, чтобы у нас всегда было всё необходимое, своевременное жалованье и даже обеды. Поэтому мастера решили подарить вам вещь, которая у нас ассоциируется с теплом, уютом и заботой. Александр Васильевич к созданию не допускался. Иначе он непременно сделал бы из самовара артефакт восьмого ранга, способный отражать нападение кавалерийского полка.

— А ведь неплохая идея, — заметил Крылов из-за стола.

Холмский улыбнулся, но тут же вновь посерьёзнел.

— Это от всех нас. Желаем, чтобы в вашем доме всегда собирались люди, которым рады.

На нижнем ободе шла тонкая гравировка. Лена наклонилась и увидела имена. Не только мастеров — всех, кто работал в нашем Доме: подмастерьев, учеников, эмальеров, полировщиков, огранщиков. Я заметил даже фамилию старика, который появлялся в мастерской дважды в неделю и точил инструмент лучше любого механического станка.

— Здесь и правда все… — ахнула сестра.

— Для того и дно сделали широким, — буркнул Холмский.

Рубин нагревал воду, аквамарин убирал посторонний привкус, дымчатая шпинель помогала держать температуру и не позволяла металлу перегреться. Простая, надёжная схема.

Самовар немедленно унесли на испытание. Через четверть часа возле него уже образовался отдельный стол, за которым собрались мастера, несколько гильдейских чиновников и дядя Костя. Последний утверждал, что способен определить качество артефакта по вкусу чая. Ковалёв стоял рядом и с некоторым подозрением наблюдал, как Константин Филиппович разворачивает принесённую им коробку с безукоризненно оформленным серебряным сервизом.

— Не беспокойтесь, все документы на подарок имеются и в полном порядке, — сообщил дядя Костя.

Слева от них Болин, наконец, добрался до Бельского и уже объяснял, почему казённая платина губит не только ювелирное ремесло, но и государственную мысль.

Лена услышала последние слова и, не повышая голоса, сказала:

— Господа, если вы начнёте спорить о платине за свадебным столом, я пересажу вас к детям.

— Но Елена Васильевна… — начал Болин.

— Там как раз остались два свободных места.

Болин посмотрел на детей, которые запускали под столом заводную серебряную мышь, и всё же сменил тему.

Музыканты заиграли вальс. Денис протянул Лене руку — она замерла всего на мгновение.

Ещё недавно врачи не обещали, что она вообще сможет ходить его без трости. Я видел, как сестра поставила ногу, проверяя опору, и только после этого подняла взгляд на мужа.

— Только не кружи сильно, — предупредила она.

— Как скажешь.

Они вышли в центр.

Первые движения Лена считала. Я понял это по тому, как она держала спину и едва заметно шевелила губами. Денис тоже понял — он не пытался вести её шире, не демонстрировал гостям, насколько уверенно ведёт партнёршу, и не поглядывал на окружающих. Просто подстроил шаг под её ритм.

На