Актёр: назад в СССР. Том 1. ЮНКОР - Влад Винтер

И слышу, как ветер зовёт с корабля,

В страну беззаботную, в край голубой.

Но я не поеду, мне страшно одной,

Не сделаю шаг, не войду в самолет.

Пусть ветер летит над морской глубиной,

А сердце моё неподвижно уснёт.

— Это что? Твои стихи?

Я и не заметил, что Синявина, отвлекшись от написания величайшего в мире репортажа, склонила голову и, едва не касаясь меня блондинистой шевелюрой, заглядывает в открытый листок у меня руках.

— Какое убожество! Волна — звезда — это рифма такая?

— Не твое дело, — грубовато отзываюсь я, сворачивая листок. В душе я вынужден согласиться с оценкой Оли — Алиса написала слабые стихи.

— Как грубо! — Синявина надувает губы, но ее лицо светится от удовольствия. Очевидно, она решила, что стихи написал я, и теперь наслаждается осознанием своего превосходства. Ну-ну.

— А ты что там пишешь? — спрашиваю я и наклоняюсь, будто собираюсь заглянуть в ее блокнот.

Синявина тут же захлопывает свой «молескин», улыбка исчезает с ее лица.

— Не наглей, Матвеев! — округлив глаза, говорит Оля. — Я за тебя работать не буду.

Надо же, как серьезно она относится к нашей деятельности! Будто мы не дети-юнкоры, а настоящие журналисты. Стоит признать, Синявина — профессионал в зародыше, и, если она продолжит в том же духе, то далеко пойдет.

Автобус проезжает дорожный указатель.

— Скоро Лермонтово, — сообщает мне Оля: после того, как она закрыла блокнот, слегка подобрела.

— А почему так названо? — спрашиваю я, хотя сам прекрасно знаю. Историк все-таки по образованию.

— Ну, в честь Лермонтова. «Скажи-ка, дядя, ведь не даром. Москва, спаленная пожаром».

— А почему в честь Лермонтова? — не унимаюсь я.

Оля пожимает плечами, и тогда я выкладываю все карты:

— Дело в том, что здесь в 19 веке находилось Тенгинское укрепление, один из опорных пунктов России во время Кавказской войны. А Лермонтов был поручиком Тенгинского пехотного полка. Вот и назвали село в его честь при основании в 1958 году. Что интересно, сам Лермонтов до этого места так и не добрался.

— Откуда ты все это знаешь? — удивленно спрашивает Синявина.

— Да в книжке какой-то прочел, — уклончиво отвечаю я.

Оля на некоторое время замолкает. Сидит, глядя на рыжий затылок сидящего перед ней пионера, легонько барабанит пальцами по переплету блокнота.

— А знаешь, ты поначалу мне совсем другим показался, — вдруг говорит она, делая упор на слово «совсем».

— Помнится, ты уже упоминала об этом, — отзываюсь я, глядя на нее. — И каким же я был раньше?

— Ну, — она мнется. — Ты, конечно, извини меня, но я думала, ты совсем глупенький и оттого зажатый. Ходил, как неприкаянный. На вопросы отвечал невпопад и ерунду какую-то. А потом вдруг… После того, как ты утонул.

А Оля на опасную почву ступила, на чертовки опасную! Надо бы этот разговор поскорее сворачивать. Пока я думаю, как прекратить дедуктивный поток сознания пионерки Синявиной, мне на выручку приходит водитель.

— Лермонтово! — объявляет он. — Стоянка пятнадцать минут. Туалет — на автовокзале. В ларьке продают вкуснейшие пирожки, но попробуйте только мне испачкать кресла!

«Икарус» останавливается рядом с новым, выкрашенным синей краской, небольшим зданием с табличкой «Автовокзал» на крышей. Пионеры шумно поднимаются с мест, потягиваются, переговариваются. Вожатые дают последние указания:

— От автовокзала никуда не отходим! Разбивается на пары! На все про все пятнадцать минут — не больше!

Анна Андреевна, сидящая двумя рядами впереди, оборачивается к нам с Синявиной и строгим голосом спрашивает:

— Вы все слышали?

— Да, Анна Андреевна, — отвечает Ольга. Я киваю.

Двери автобуса открываются, пионеры шумной пестрой гурьбой выпадают на перрон — иного слова я не могу подобрать, — вызывая умильные улыбки немногочисленных пассажиров, ждущих своих рейсов.

Оля Синявина деловито сует блокнот в кожаную сумку с изображением земляники.

— Пойдем, что ли, — говорит она без особого энтузиазма, явно считая меня не самым интересным спутником.

Мы одними из последних сходим по ступенькам в теплый, прогретый солнцем воздух. Пахнет морем, хвоей и чем-то жареным — возможно, теми самыми пирожками. Лермонтово — небольшой, утопающий в зелени поселок. Домики в основном одноэтажные, ухоженные, с палисадниками. Всюду цветут розы и гортензии. Тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад и далеким шумом прибоя, кажется почти нереальной после шумного, наполненного детскими голосами, «Орленка».

«А ведь это первый населенный пункт СССР, в котором я нахожусь», — думаю я, слегка волнуясь. Все-таки момент удивительный и, вполне вероятно, уникальный. Едва ли в мире много таких, как я, попаданцев. С жадным интересом смотрю вокруг.

— Милок, — обращается ко мне сидящая на лавке бабулька в цветастом платке. — Из «Орленка», никак?

— Из «Орленка», — отвечаю я, понимая, что бабке просто хочется поболтать, развеять скуку ожидания, ведь на борту «Икаруса» крупными буквами написано: «Всероссийский ордена „Знак Почёта“ пионерский лагерь ЦК ВЛКСМ „Орлёнок“».

— Ааа, мой Мишка у вас отдыхал, — тянет бабка. — А сам то откуда, милок?

— Из Москвы, — отвечаю я.

— Ты идешь? — спрашивает Оля недовольным голосом. — Или останешься поговорить?

Я улыбаюсь бабушке и следую за Синявиной в здание вокзала. Народу внутри немного: несколько местных жителей с сумками, милиционер у входа и наша орлятская группа, уже разделившаяся на две очереди к женскому и мужскому туалету. Оля идет к девочкам, я — к мальчикам.

В Интернете я много читал про советские туалеты и даже видел вызывающие отвращение картины художников-антисоветчиков. Однако в Лермонтово туалет на эти художества вовсе не похож. Три закрывающиеся кабинки. Чисто, пахнет хлоркой. Да, унитаза нет, но это ведь общественный туалет на вокзале. Зато есть туалетная бумага: кто там писал, что ее в СССР не было?

Заканчиваю свои дела, тщательно мою руки с мылом «Банное». В зеркале — отражение юного Брэда Питта, но уж очень тощего.

«Надо будет хорошо подкачаться», — думаю я, слегка смачивая водой волосы.

Выхожу из туалета и через пустое помещение следую к выходу из автовокзала. На улице сразу замечаю Олю Синявину. Она стоит в очереди у ларька с пирожками. Некоторые пионеры уже свое отстояли и теперь сидят на лавках, уплетая пирожки за обе щёки.

Запах пирожков просто бомбический. Пристраиваюсь к очереди, на всякий случай проверяю карман: «рубль» на месте, приятно хрустит.

Приятного вида продавщица лет тридцати пяти в белом халатике и в косынке сноровисто обслуживает пионеров.

— Так, с вишней, с мясом, с капустой, — перечисляет она длинному парнишке с загорелым затылком. — И сдача одна копейка.

Длинный берет бумажный пакет, отходит в сторону и принимается за пирожки. Судя по брюзгнувшей начинке, начал он с пирожка с вишней.

Сразу за длинным — Синявина.

— Один с вишней,