Другая жизнь Ромы Гончарова 6 - Поток Нейтрино

В комнате Кан уже натянул куртку, а Денис сидел на моей кровати, и оба ждали, что я скажу.

— Короче, парни, дело ясное, что дело мутное, — сказал я. — Думаю, мне вчера что-то подсыпали, поэтому я отключился и ни черта не помню.

— Да ладно! — встрепенулся Денис. — То-то там Корф терся! Это сто пудов он!

— Больше некому, — нахмурился Кан. — Падла или сам сработал, когда они подходили к нашему столику, или подговорил кого-то.

— Уверен, что так и было, — кивнул я. — Так что я сейчас сначала заеду в больницу сдать анализы, а потом двину в «Ярус» узнавать, кто что видел. Я звонил в клуб, Лидия подтвердила, что тот охранник и вчерашний фотограф сейчас там, поэтому ждать до завтра нельзя.

— Отлично, я с тобой. Погнали! — Кантемир сдернул с крючка мою куртку и сунул ее мне в руки.

— А я? — спросил Денис.

— А ты, Денчик, покрутись пока по общаге, попробуй выяснить, кто из наших вчера что видел, слышал. Может, Корф где-то что-то странное говорил.

— Понял, сделаю, — сказал Денис.

Я прихватил газету, пару чистых листов и ручку на всякий случай и убрал все во внутренний карман куртки. Потом надел шарф, подаренный Ниной: к вечеру похолодало, да и он грел мне душу.

Сначала поехали в больницу. В вагоне было шумно, и Кан молчал, а на эскалаторе, когда рядом никого не оказалось, он спросил:

— Ром, ты уверен насчет того, что тебе что-то подсыпали? Может, ты просто поддал больше, чем требовалось? Устал, переволновался, вот и вырубило тебя.

— Нет, Кан, я уверен, что дело не в пиве.

— Откуда?

Хотя мне претило врать Кантемиру, других вариантов не оставалось. Правда в любом случае была так невероятна и абсурдна, что я при всем желании не мог выдать свой секрет, не опасаясь попасть в уютную комнату, обитую войлоком.

— Да просто по реакции организма, — пожал я плечами, делая вид, что аргумент этот стопроцентный и обжалованию не подлежит. — У меня непереносимость, потом сутки мутит, сердце колотится, в холодный пот бросает. Мне как-то раз мать перед экзаменом успокоительное давала — она у меня медик, — и такая же реакция была. Она потом сказала, что мне такие препараты вообще нельзя. А сейчас я чувствую то же самое, только намного сильнее, прям в разы. Осталось узнать, как это дерьмо в организм попало.

Версия, прямо скажем, была так себе. Но она была, и оспорить такое сложно, да и Кантемир не медик.

Сосед помолчал, подумал, потом сказал негромко:

— У нас за такое с человеком разговаривают один раз. — И добавил уже обычным голосом: — Ладно. Сначала найдем, кто это сделал. Потом решим, как разговаривать.

И я выдохнул. Раз он принял мою версию, то ее и будем придерживаться, а потом, если повезет, найдем какие-то доказательства, и мутные объяснения насчет реакции организма перестанут иметь значение.

В приемном отделении я рассказал про вчерашний вечер, провал в памяти и сегодняшнее самочувствие. Про пиво ответил честно, мол, да, пил, за весь вечер вышло бокала три-четыре, а на вопрос о лекарствах ответил, что никаких не принимал.

Меня осмотрели, записали, когда началась сонливость, и направили на химико-токсикологическое исследование. В процедурной взяли кровь из вены, затем я сдал и мочу: в ней некоторые вещества обнаружить можно дольше, чем в крови. На выданном мне листке были номер обращения, время взятия проб и телефон лаборатории. Насчет результата велели позвонить завтра.

Одно дело было сделано: теперь хотя бы появилась возможность подтвердить слова системы лабораторным исследованием.

Из больницы мы с Каном поехали на Арбат. Валера стоял у своей стойки в тамбуре и, увидев у меня в руках газету, тяжело вздохнул.

— Господа, вы меня в это не втягивайте, — покачал он головой, когда я положил перед ним чистый лист. — Сиверцевы у нас который год чуть ли не каждый день, за ними свой стол закреплен, а мне здесь работать.

— Валерий, я не собираюсь никуда вас втягивать, — сказал я, твердо посмотрев ему в глаза и не давая отвернуться. — Просто прошу написать правду. Мне нужно для университета.

— Какую правду? — напрягся охранник. — Куда написать?

— Только то, что сами видели, Валерий, ничего больше, — сказал Кантемир. — Я же рядом с вами стоял, мы оба видели, как Арсений полез к Роману первым. Вот про это и напишите, что Рома просто защищался. Ну вы же сами видели!

А я сменил тон и заговорил жестче:

— Валера, будь мужиком, напиши, как видел, ничего больше не требуется. Сам же видел, как тот жлоб первым бурагозить пошел!

Валера крякнул, пожевал губами. После чего взял ручку и написал: «12 ноября вечером я стоял в дверях клуба. Сиверцев первым схватил Гончарова за рубашку и замахнулся, чтобы ударить в лицо. Гончаров аккуратно уложил его и отпустил, когда я подошел». Внизу поставил число, фамилию и подпись.

— Если журналисты придут, скажу им то же самое, — добавил Валера. — Если еще че понадобится, пацаны, звоните через клуб, я здесь каждый день, кроме понедельника. Достали эти мажоры, уже и так нормальных пацанов гнобят!

В общем, видимо, вчерашнее всколыхнуло в его душе что-то давно назревшее, а я подумал, что с такими аристократами недалеко и до второй Октябрьской.

— Удачи, парни! — кивнул охранник, после чего пропустил нас внутрь, указав коридор, в конце которого находились кабинеты администрации.

Лидия встретила нас по пути и кивнула на дверь за своей спиной:

— Там Виктор еще снимает. Подождем тут, он ко мне сам после смены подойдет.

Согласившись, мы прошли внутрь. Кабинет был маленький: стол с телефоном, шкаф с папками и окно во двор. На столе лежал «Городской вечер», раскрытый на той же полосе. Лидия села за стол, мы с Каном заняли два стула напротив, и я положил рядом с ее газетой объяснительную Валеры. Она прочла и вернула мне.

— Я вам сразу скажу, Роман, чтобы вы не ждали от меня невозможного: исправить эту заметку возможности у меня нет, я не редакция. — Она постучала пальцем по строчке с названием клуба. — Зато с тем, кто это снимал, разобраться вполне в моих силах. Я