Другая жизнь Ромы Гончарова 6 - Поток Нейтрино

Женщина она была приятная, так что следующие полчаса, пока ждали Ольхова, мы с Каном просто общались с ней: она делилась курьезными случаями из жизни клуба, рассказала, как в «Ярусе» и сам государь бывал, и члены его семьи, а мы с Каном болтали о своих первых месяцах в Москве. Лидия и сама оказалась родом из Минска, она приехала в Москву студенткой, да так и осталась.

Когда Ольхов вошел в ее кабинет, Лидия заговорила первой:

— Виктор, это Роман Гончаров. Он пришел из-за сегодняшней заметки с вашими фотографиями, и я его понимаю, потому что у меня к вам те же самые претензии: вы выставили человека в крайне дурном свете. Садитесь, нам надо побеседовать.

Ольхов посмотрел на газету на столе и сел на край стула, поставив кофр между ног.

— Я понимаю, зачем вы пришли, Роман, — сказал он. — Поэтому давайте сразу расставим точки. Во-первых, снимки настоящие, я к ним ничего не дорисовывал и не монтировал. Если там что-то неподобающее, вините себя. Во-вторых, текст под ними не мой: заметки пишет отдел светской хроники, я только снимаю. Все претензии к тексту вам нужно нести в редакцию, а не ко мне.

Ой, как удобно! Я не я и корова не моя. Вот только со мной эти номера не пройдут, я твердо вознамерился взять за глотку всех по очереди, так что за свою часть грязной работы он ответит по полной программе.

— В редакцию я тоже наведаюсь, — кивнул я. — Но сейчас у меня вопрос к вам, а не к редакции. Я помню, что на крыльцо вы вышли, когда Арсений уже сидел на асфальте. Что вы написали под этим кадром, когда сдавали пленку?

— Только то, что видел: гость клуба сидит на асфальте, именинник стоит над ним, охранник рядом.

— А вот это кто написал? — Я нашел в заметке строчку про нападение на меня в парке и прочитал вслух: — «Однако, судя по снимкам нашего фотографа, все могло быть и наоборот». Вы или отдел хроники?

— Я не литератор, — пожал он плечами. — Это их слова, не мои.

— Но вы же давали им какие-то свои комментарии к фотографиям, не так ли? — надавил я и подвинул к нему показания Валеры. — Полагаю, вы знаете, как расценивается нашим правосудием клевета?

— Очевидно, что это клевета и инсинуации, — припечатала Лидия. — Причем направленные не на какого-то обычного первокурсника, а на гордость всей страны! Витя, ты хоть понимаешь, как влип?

Витя, к этому моменту прочитав показания охранника, побледнел и, по-моему, пожалел, что вообще зашел в этот кабинет. Кажется, до этой минуты он не особо задумывался над происходящим и не ожидал, что я буду реально собирать под роспись все показания. К тому же неожиданно он обнаружил себя недалеко от опасного слова «клевета» и обеспокоился, потому что отвечать за заметку явно не хотел, а простым «да я фотограф, чисто мимо проходил» тут было уже не отделаться.

— Это к редактору, — попытался он соскочить. — Я сдал негативы и подписи к кадрам. Что из этого печатать и какими словами, решаю не я.

— Негативы целы?

— А куда они денутся? — пожал Ольхов плечами, тут ему скрывать было нечего. — Пленка сдается в архив целиком.

— Вся пленка того вечера, а не два напечатанных кадра? — дотошно уточнил я. — С номерами, по порядку?

— Вся. У меня за вечер ушло две кассеты, обе лежат в архиве хроники. — Он посмотрел на меня внимательнее. — А вам это зачем?

— Затем, что по номерам кадров видно, что вы снимали до того, как ко мне подошла та девица, и что после. Я хочу, чтобы редактор это увидел, когда я к нему приду. И чтобы до субботы ни один кадр из этих двух пленок не пропал.

— У меня ничего не пропадает, — обиделся Ольхов. — Пленки я храню, потому что за них отвечаю. А исправлять заметку или нет, решает отдел хроники, меня там и слушать не будут.

— Витя, послушай, — вмешалась Лидия. — Я тебе что разрешила снимать? Праздник! А ты из всего праздника, получается, взял кадр с улицы после драки и кадр, на котором уставшего человека насильно целует какая-то девица. Кто она, кстати, такая?

— Да так… — замялся тот и запнулся.

— Так, Витя, все, что наснимал, покажешь Роману, понял? — велела Лидия. — И пока твоя любезная и дорогая редакция не решит все вопросы с этим молодым человеком, снимать в «Ярусе» ты больше не будешь.

Такого Ольхов, судя по лицу, не ожидал: ему явно хотелось уйти домой и забыть про нас, а вместо этого он получил претензию от администрации клуба, где он ежедневно шабашил и забивал копеечку. Это его, пожалуй, напугало сильнее, чем обвинения в клевете, и теперь он принялся защищаться всерьез и заговорил громче:

— Лида, я снимаю только то, что происходит на самом деле! И ничего не придумываю! А тот кадр с поцелуем, который, судя по всему, вам всем так не нравится, я вообще снимал по просьбе. Девушка сама подошла ко мне в зале, попросила снять, как она будет поздравлять именинника, и оставила свой номер, чтобы потом забрать снимок. У меня таких просьб каждый вечер штук по пять наберется! Что я должен был сделать, отказать ей?

Вот ради этого стоило ехать!

— Когда она к вам подошла? — вцепился в него я.

— Около девяти, — пожал Ольхов плечами, тут он явно своей вины не чувствовал и отвечал спокойно. — Уже после вашей песни.

Поздравлять меня Мила подходила при всех моих друзьях, и тогда ее никто не снимал. Снимали позже, когда я уже ничего не соображал. На поздравление это было мало похоже.

— Ее номер при вас?

— Да, в блокноте, — завозился Ольхов на стуле, хлопая себя по карманам.

— Тогда позвоните ей сейчас, при мне, — потребовал я. — Пусть сама скажет, о чем вас просила.

— Прямо сейчас? — растерялся фотограф, явно рассчитывающий в крайнем случае просто дать нам номер и умыть руки.

—