Парагвайский вариант. Часть 4 - Олег Воля

Морле и компания покинули Аргентину сразу после вечеринки у Росаса. Солано проводил компаньона, труппу и Пласидо с супругой на парусник, державший курс в Рио. Труппа обещала императору Педру принять участие в свадебных мероприятиях, и манкировать приглашением было бы глупо. Это было хорошее вложение в рекламу: на свадьбу бразильского императора съедется знатная публика из Европы, и гости развезут впечатления от шоу по всему континенту.

Солано же остался готовиться к акции.

Совесть его не особенно тревожила. Ставки в мировой шахматной партии были столь высоки, что жизнь отдельного человека не стоила ровным счётом ничего. Даже такого человека, как диктатор Аргентины. И уж тем более того, кто станет очередной приманкой для тигра.

Вот только кому суждено ею стать? Выбор был непростым.

Разумеется, хотелось бы одним выстрелом убить двух зайцев: и приманку организовать, и режим ослабить. Но одиозные фигуры вроде Сириако Куитиньо и Андреса Парры, людей из полиции и Масорки, были лишь винтиками в политической машине. Их смерть ничего не значила для Росаса. На похороны он отправил бы какого-нибудь чиновника с речами скорби, а вакансию быстро закрыл бы очередным негодяем. Вариант ненадёжный.

Лучшим кандидатом был бы родственник. И такой на примете у Солано был: Лусио Норберто Мансилья, генерал, зять Росаса, женатый на его сестре Агустине. Идеальная кандидатура. Но, как назло, он буквально на днях отбыл с новосформированным полком в сторону Парагвая и стал недоступен.

Вторым в списке был Фелипе Арана, министр иностранных дел. Одна из самых влиятельных фигур режима, стержень всей внешней политики и дирижёр сложных и запутанных отношений с провинциями Аргентинской конфедерации. Удар по нему весьма ослабил бы противника.

Но именно поэтому такой ход мог обернуться против самого Солано. Врага в Аране он не видел: тот был крепким профессионалом, просто делающим свою работу, пролетарием умственного труда. Уйдёт в небытие Росас, и именно с понятным, известным и предсказуемым Араной придётся иметь дело Асунсьону. Уберёшь его, и ещё неизвестно, кто придёт на его место. К тому же у холодного и циничного старого дипломата не поднималась рука на коллегу: корпоративная солидарность начинала вопить и бесноваться при одной мысли об этом.

Так что на верхнюю строчку списка встала фигура, куда более интересная и весомая для Буэнос-Айреса, — дон Мариано Николас де Анчорена.

* * *

Фонарщики уже зажгли лампы на улицах. Рабочая суета большого города сменилась неторопливым ритмом вечерних прогулок и визитов. Менее состоятельные горожане гуляли пешком. Для них горели огни над вывесками рестораций-пульперий, где можно было не только поесть и выпить, но и поиграть в карты, сделать ставку на бойцового петуха или всей компанией попеть под гитару.

Состоятельные портеньос пользовались экипажами и вечер проводили в местах более приличных: театрах, кафе или на домашних вечерах с музыкой и танцами. И пока молодёжь на таких вечерах развлекалась, серьёзные люди обсуждали свои серьёзные дела.

С одного такого вечера возвращался дон Николас, довольный тем, что вечер был потрачен с толком. В провинции Энтре-Риос, усмирённой войсками конфедерации, теперь у Анчорены будут свои саладеро и бесперебойные поставки скота от новых партнёров. Ещё один камешек в благосостояние семьи.

Вечер выдался на редкость тёплым для зимы. Несколько дней шли дожди, прибившие пыль и смывшие с улиц неприятно пахнущие субстанции, а потом задул северный ветер, и в городе на день-другой установилась почти весенняя погода. Старый магнат решил воспользоваться редкой милостью природы: сложил верх экипажа и наслаждался ветерком с реки.

Рядом сидел секретарь, на облучке — кучер и охранник. Впереди уже виднелся дом. Скоро он доберётся до покоев и даст отдых ногам. Колени ныли нестерпимо. Возраст. Чёрт бы его побрал! Почти шестьдесят лет.

Прохожие узнавали его и с поклоном снимали шляпы или приподнимали цилиндры. Даже возница скрипучей тентованной телеги, едущей навстречу, поклонился, снял широкополую соломенную шляпу и прижал её к груди.

Экипаж поравнялся с телегой, запряжённой парой лошадей. Дон Николас скосил глаз и заметил, что возница испачкан известью, а в просвет тента видны мешки и бочки.

«На стройку везут, наверно, — подумал Анчорена и немного удивился. — Но уже поздно. Странно…»

Телега проехала мимо, и глава клана выкинул из головы припозднившихся работяг, увидев, как из ворот дома выскочили двое его людей и начали распахивать створки для экипажа.

В этот момент он услышал какое-то шипение, и что-то больно укололо или укусило его в спину.

«Оса? Слепень?»

Анчорена непроизвольно закинул руку, и пальцы толкнули что-то тонкое. Оно упало за спину. Дон Николас повернулся на сиденье, пытаясь понять, что именно упало. Было темно, и в глубине экипажа трудно было что-то рассмотреть. Он нашарил на сиденье тонкую стрелку с пучком пуха на конце, повертел в пальцах, не понимая, что это, и вдруг заметил, что веки стали тяжёлыми. Он позвал секретаря по имени и услышал собственный голос: невнятный, чужой. Язык явно не слушался.

Секретарь удивлённо обернулся.

В этот момент экипаж начал поворачивать в ворота. Руки повисли как плети, онемевшие пальцы разжались, стрелка упала под ноги. Голова больше не держалась на шее и пошла заваливаться вперёд и вбок, а следом начало падать тело. Секретарь подхватил хозяина за плечи.

— Дон Николас, что случилось? Вам плохо?

Николас слышал. Он видел перекошенное лицо секретаря, чувствовал жёсткие складки его сюртука у себя под щекой. Но ответить не мог. Язык не слушался, челюсть отвисла. Он попытался вдохнуть — грудная клетка осталась неподвижной. Мышцы просто не исполнили приказ. Ужас накрыл его холодной волной.

«Я задыхаюсь⁈ Этого не может быть!»

Секретарь уже понял, что происходит что-то плохое. Он заорал:

— Дону Николасу плохо! Срочно доктора!

Он слышал. Всё слышал. Хотел сказать это, но рот не подчинялся, слюна текла по подбородку, а проглотить её не получалось.

В висках начало колотиться сердце. С каждым ударом всё сильнее и сильнее. Звон в голове нарастал и вскоре заполнил собой всё сознание, заглушая испуганные крики окружающих.

Он больше не слышал слов. Только этот звон — высокий, давящий, как будто где-то рядом били в тонкий стеклянный бокал. И в унисон ему — тяжёлый, ухающий стук сердца. Тук. Тук. Тук. Словно кто-то изнутри бил кулаком в стену черепа, требуя выпустить его наружу.

Анчорена чувствовал, как его поднимают. Чьи-то руки поддерживали