Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

— Я помню, вы упоминали про ее «особенность». Я полагала, что у нее лишь живое воображение, но сейчас понимаю — дело не в том. Раз вы приказывали ей сидеть дома, то выходит, опасались такого события, что произошло вчера?

— Было схожее, но не дошедшее до конца.

— Расскажите подробнее. Все, что знаете о ее… отношениях с мужчинами, — приказала Ее Высочество.

Тут уж скрывать что-то я не видел причин. Раз Елена Павловна заинтересовалась, то мое молчание будет мне во вред.

Выслушав меня, она заявила:

— Вы сердитесь на больную девушку. А это все равно, что сердиться на человека с лихорадкой за то, что он не встает к обеду.

Я поднял на нее глаза.

— Я вас не понимаю, ваше высочество.

— Понимаете, — качнула она головой. — Просто не хотите называть вещи своими именами, потому что вам удобнее считать это распущенностью. Это не распущенность, сударь мой. Это болезнь, и в ней ничего нового нет. Медики называют ее по-разному, а на деле все одно: в человеке помимо его воли живет голод, который он не умеет ни насытить, ни перетерпеть, и он гонит его вперед, как кучер гонит лошадь, покуда та не сдохнет или не разобьется вместе с экипажем. Таких женщин я в своей жизни видала, и не одну.

— И как же их лечат?

— Обыкновенно — смирением, — княгиня произнесла это так же спокойно, как говорила о реформах. — Есть два способа, и оба старые. Первый: больную изолируют в лечебнице, и там ее держат так, что она и себя самой не помнит — рубашка, стены, решетка и холодная вода. Второй: монастырь. Там ее выматывают службой, послушанием, постом, иной раз не одним годом, и из десяти одна так и остается, а девять возвращаются и делают то же, что делали.

Я молчал. Княгиня смотрела на меня, прищурясь.

— И однако ни того, ни другого к вашей Арине Борисовне применить пока нельзя, — сказала она. — Во-первых, она еще не дошла до конца: спать со всяким, кто посмотрит, она, по вашему же рассказу, не стала, и перед вами вчера держалась, и до известной черты себя контролирует. Значит, случай не запущен, и приканчивать девушку в двадцать три года мы не станем. Во-вторых, она дворянка, дочь предводителя уездного дворянства. Ее отец — лицо выборное, о нем губернатор пишет, и о том, что его дочь увезли в лечебницу в рубашке, узнает весь уезд, а дальше пойдет по губернии. Такие скандалы обходятся дороже самих болезней. Я этой девушки не знаю и не защищаю. Я просто не желаю, чтобы ее род заплатил лишнего.

— И что же вы предлагаете?

— Максимилиановская лечебница на Васильевском, — сказала Елена Павловна. — Я имею честь быть ее покровительницей, и там есть врач, который занимается именно такими больными: не теми, что в палате с решеткой, а теми, что пока держатся на свободе. В силу молодости он старается сделать себе имя. Пробует новые методы, спорит с маститыми докторами и лечит разговором и наблюдением, а не водой. Его зовут Эдуард Эйхвальд*. Я напишу ему записку и попрошу быть у меня или приехать к вам, где вам будет удобнее. Пусть посмотрит девушку и скажет свое мнение. Если он скажет, что бессилен, вот тогда отправляйте ее отцу с его заключением. Пусть он решает, что дальше делать с дочерью.

— А если он скажет, что готов взяться за ее лечение?

— Тогда она останется, и отсылать ее домой вам не придется.

— Но мне скоро в губернию, — заметил я.

— Я присмотрю в этом случае за девушкой.

Я сидел и молчал. Явно Елена Павловна привыкла решать даже столь деликатные дела правильным подбором людей. Она посмотрела на меня и добавила:

— Зная вас, Роман Сергеевич, предположу, что вы уже и билет ей купили?

— Купил. На понедельник.

— Сдайте.

Она встала, и я поднялся следом, понимая, что разговор закончен. Лишь напоследок добавила:

— Приведите ее ко мне к вечеру. Мне этот случай любопытен, — она коротко усмехнулась. — При всем моем знакомстве я не знаю ни одной дамы, кому удалось бы довести Ивана Сергеевича до своей постели. А ваша Арина Борисовна справилась за один вечер. Это я хочу видеть своими глазами — получится ли у нее заинтересовать Ивана Сергеевича еще раз?

Покидая дворец, я лишь удивленно качал головой. Думал, что придется краснеть и оправдываться, но на том все и закончится, а вышло, что Арина все-таки увидится с великой княгиней! Надо сейчас же написать записку Насте, что вечером Елена Павловна ждет Арину у себя. Думаю, это позволит Михайловой не делать глупостей хотя бы до вечера, вернее любых иных уговоров.

* — Эдуард Эдуардович Эйхвальд, работал в Максимилиановской лечебнице, в 1866 году стал личным лекарем Елены Павловны. Занимался в том числе проблемами «нимфомании». Он старался смотреть глубже ярлыка, подходил к случаю с точки зрения нервно-психического расстройства, а не только как к «половой аномалии». В его практике акцент делался на поиске причин: гормональных сдвигов, неврологических нарушений или душевного потрясения. Соответственно, и лечение он выстраивал иначе, чем многие коллеги: сочетал медикаментозную поддержку (например, препараты для нормализации нервной системы или гормонального фона) с психотерапевтическими беседами, режимом, иногда — гидротерапией (лечебными ваннами), а не сводил всё к подавлению или изоляции.

Бонусная глава за 100 лайков)

29 января 1860 года

Петербург. Контора Плешкова

К Владимиру Никифоровичу я добрался без десяти три. Куропаткин уже ждал меня у ворот — стоял, заложив руки за спину, в теплом пальто и разглядывал вывеску на соседнем доме так внимательно, будто собирался ее переписать.

— Роман Сергеевич, — он снял шляпу и поклонился, — вы, я вижу, точны.

— Как дела, Матвей Егорович?

— Дела — смотря с которой стороны посмотреть, — он пошел рядом со мной к подъезду, и мы стали подниматься по широкой каменной лестнице. — Бумаги наши в департаменте приняты, все по форме, и отказу причин нет. Однако решения пока не принято, но я над этим работаю.

— Есть какие-то затруднения? — покосился я на мужчину.

— Особо никаких, но нужно ваше дозволение, — тихо ответил Куропаткин. — Конкуренты ваши не только прошение подали — они его уже