Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

— Пусти, — перебил я ее, в который раз пытаясь перехватить руки девушки и убрать подальше.

Штаны на мне были уже расстегнуты. Она схватилась за мои трусы на завязках и потянула их вниз. Если бы я не держал ее за кисти, то уже вскоре оказался бы перед ней и без них. Сколько это заняло у нас времени, я не считал, но в какой-то момент я решил перестать церемониться и дернул Арину за кисти вверх. Та охнула и уткнулась лицом мне в живот. И именно в этот миг дверь квартиры отворилась.

На пороге стояла Настя в накинутом на плечи платке, с лампой в руке. Мы с Ариной синхронно повернулись в ее сторону. Картина, признаться, предстала ей еще та. Я стою и держу за кисти Арину, прижимая ее к себе. Грудь у стоящей на коленях девушки обнажена и находится возле моего паха, сейчас не прикрытого штанами, да и со стороны не видно — есть ли на мне еще трусы или нет. Лица у нас раскрасневшиеся, дыхание сбито у обоих.

Взгляд моей невесты, поначалу задумчивый, стремительно менялся на удивленный. Глаза делались все больше, а лицо все белее.

— Роман, — просипела она, словно ей стало резко не хватать воздуха, — что здесь происходит?

28 — 29 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Настя простояла у окна еще минуты две после того, как за Романом закрылась дверь, и все это время слушала, как в доме постепенно смолкают звуки. Александра с дочкой уложились спать и после того все окончательно затихло.

Но наступившая тишина ее не успокоила, а наоборот. Девушка прошла по комнате, поправила одеяло на Софье, поглядела на кузину Романа, которая уже легла и отвернулась к стене, потом села на кровать и принялась ждать. Ее любимый обещал отойти ненадолго. Прошла четверть часа, которая в тишине показалась ей вечностью. На душе у нее становилось неспокойно.

Настя знала, что у Арины есть «проблема», как это называл Роман. Знала и о том, что Роман поручился за Арину перед великой княгиней и уверял ее, что девушка — верная жена, ищущая нового мужа. А еще — видела лицо своего жениха там, на площадке, когда они поднимались, а из квартиры Арины выходил Тургенев. Роман в тот момент был не то чтобы бледен. Он был зол. Зол молча, ровно, по-настоящему, а таким Настя видела его нечасто и всегда потом происходило что-то выбивающее их всех из привычной колеи жизни. И потому она боялась. Не за себя, а что Роман от злости может что-то сотворить.

Настя попыталась лечь и успокоиться, но тревога не проходила. Она все ждала, что вот сейчас скрипнет лестница, хлопнет дверь, и все кончится. Лестница не скрипела.

Не в силах больше терпеть, девушка встала, накинула платок, взяла лампу и пошла вниз.

На площадке первого этажа было темно, но из-под двери Арины пробивалась тонкая полоска света. Настя уже подняла было руку, чтобы постучать, и тут услышала за дверью возню.

Сперва она обмерла. Подспудно у нее был страх, что Арина из-за своей «особенности» может попробовать соблазнить Романа, а тот поддастся. Это была одна из причин, почему она не утерпела и пошла вниз. Такую картину Настя рисовала себе, пока шла по лестнице, и от того, что страхи подтверждались так быстро, у нее похолодели пальцы на ручке лампы. Она прижалась ухом к теплой краске двери и прислушалась.

Там что-то шуршало, что-то с глухим стуком задевало пол. И поверх этого — шепот, торопливый и злой, который не разобрать, разве что отдельные слова, что доносились до нее:

— Пусти…

— Не смей…

Роман. Его голос, придавленный до шепота, будто он борется с кем-то. Настя узнала бы его из тысячи. Неужели в квартире Арины посторонний? Но потом через дверь Настя услышала голос Михайловой:

— Да он у тебя уже твердый!

Настя отшатнулась от двери и уставилась на нее, ничего не понимая. «Он у тебя твердый» — это не то, что говорят друг другу двое в обычной обстановке. Это вообще не то, что должна говорить мужчине чужая ему девушка в квартире в третьем часу ночи.

Больше Настя не стала ждать. Она взялась за ручку и толкнула дверь. На ее удачу та оказалась не заперта.

Настя не сразу поняла, что видит. Первое, что бросилось ей в глаза, это Арина. Она стояла на коленях на холодных половицах, в распахнутом халате, из которого вывалилась ее голая грудь, и упиралась лицом Роману куда-то в живот. Юноша стоял над ней, держал ее за кисти и тянул вверх, лицо у него было красное, дыхание сбитое, и штаны на нем были расстегнуты и спущены.

«Неужели он решил мне изменить», — пронеслось у Насти в голове, и от этой мысли у нее стало пусто в груди.

Но прежде чем эта мысль захватила ее, разум сумел заметить нестыковки. Если бы они делали то, о чем она подумала, поза была бы другой: Роман бы не тянул ее за руки вверх, не скалился от злобы, не шептал то, что Настя успела расслышать. Нет, все было бы наоборот — он прижимал бы Арину к себе гораздо нежнее и не на холодных половицах прихожей, а на кровати в спальне.

А потом Роман оттолкнул Арину от себя, так что та охнула и села на попу, и отпустил. Отступил на шаг, стал торопливо заправлять рубашку и натягивать штаны, и все это время смотрел на Арину сверху, со злостью, от которой Насте стало холодно уже за нее, за Арину, а не за себя.

— Я все сказал и мнения своего не поменяю, — бросил Роман Михайловой.

И Арина заплакала. Она не выла, не прятала лицо в ладони, как это делают барышни. Она просто села там, на полу, в расстегнутом халате, не обращая внимания на свой расхристанный вид, и залилась слезами, глядя на него снизу вверх и не говоря ни слова.

Настя молча посторонилась и пропустила жениха наружу. Роман прошел мимо нее, не глядя, и пошел наверх, и слышно было, как он зло пыхтит, поднимаясь по ступеням.

— Роман, — позвала она.

Он не обернулся.

Тогда Настя, еще раз посмотрев на Арину, развернулась и поспешила следом. Ей нужно было узнать, что это только что было.

* * *

Поднимаясь по лестнице, я злился так,