Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

— Стало быть, к двенадцати, — сказал я. — Что на вокзале?

Тихон снял шапку.

— Беда, Роман Сергеевич, — сказал он. — Нету билетов.

— Как нет?

— Все разобрали, — он развел руками. — Нынче же суббота: кто гуляет, кто едет; из Москвы в Петербург валят, из Питера в Москву все. Место только в третий класс были, но не брать же их для барыни? Я в кассе стоял долго, упрашивал, но говорят одно: до понедельника ни одного места. А вы же приказали — на ближайший. Вот на понедельник я и взял для Арины Борисовны и ее служанки.

Парень вынул из кармана сложенные билеты.

— На понедельник?

— Как есть, — кивнул Тихон.

— Ну и слава Богу, что хоть такие нашлись, — сказал я. — Значит, поедет в понедельник.

Забрав билеты, я отнес их к себе и положил в ящик стола. Потом вспомнил, что есть еще одно дело, связанное с записками. Пришлось возвращаться за слугой.

Я догнал его во дворе.

— Тихон! Скачи к Куропаткину, в контору. Матвея Егоровича ты же знаешь?

— Знаю-с.

— Передай ему от меня записку, я сейчас напишу, и скажи на словах: сегодня, ближе к трем часам, я жду его в конторе у Плешкова. Если будет спрашивать, скажи, что разговор пойдет о привилегии и о том, что купец за нее даст. Все запомнил?

— А ежели он занят?

— Тогда пусть сам мне напишет, в котором часу может. И пускай ответит, как дела с оформлением идут. У Плешкова обойдусь тогда и без него, но с ним вернее.

Тихон уехал. Я поднялся к себе, допил остывший чай, надел сюртук получше — не тот, что вчера, для сцены, а будничный, но хорошего сукна, и сказал Насте, что к полудню буду у княгини и, скорее всего, вернусь не скоро.

— К Арине не пойдешь? — уточнила она.

— Нет. Пусть сидит дома, — сказал я. — Надеюсь, ума у нее хватит никуда не сбегать. Но ты поглядывай, там ли она или нет.

— Ты ей уже про билет сказал?

— Сегодня скажу, как вернусь — я поправил шарф. — Анастасия, ты не думай, что я делаю это из злости. Я вчера внизу, когда она на коленях стояла и обещала, что будет как шелк до Пасхи, понял только одно: словам ее веры нет. Сколько она обещаний давала, а толку? Нет уж, пускай к отцу едет, только он способен ее в узде держать.

Настя смотрела на меня и молчала. Но в ее глазах я видел, что в глубине души она рада.

К полудню я вышел из дома, сел в поданные сани и поехал к Михайловскому дворцу. Тихон еще не вернулся, потому и пришлось воспользоваться извозчиком.

Елена Павловна приняла меня в том же кабинете, что и в четверг, только тогда за окнами была темнота, и свечи горели в два ряда, а сейчас за окнами стоял серый, ничем не примечательный петербургский день, и свечей не было вовсе. От этого все выглядело будничнее, без салонной пышности.

Великая княгиня сидела за столом над бумагами: при ней лежали две папки, какие-то листы с пометками на полях. При моем появлении она прикрыла их ладонью без всякой нужды, просто по привычке.

— Садитесь, Роман Сергеевич, — сказала она. — Я, признаться, ждала вас не сегодня. Записка ваша написана так, будто вы просите прощения или сообщаете о покойнике.

— Не о покойнике, ваше высочество. Но прощения я и в самом деле пришел просить.

— Вот как? — она откинулась в кресле и посмотрела на меня с тем любопытством, с каким, должно быть, слушала доклады о чужих делах, зная наперед половину. — И в чем же вы провинились?

— В четверг я просил вас подумать о партии для Арины Борисовны Михайловой, — начал я. — Явился к вам с чужим делом, отнял время и поручился за нее. Увы, я, сам того не ведая, обманул вас, дав неверную оценку характеру этой дамы. Я прошу вас эту просьбу снять и более о ней не думать. И о том, что я вам про нее рассказывал, тоже прошу забыть.

Елена Павловна не удержалась от вопроса:

— С чего такая перемена? В четверг вы говорили о ней с жаром, как говорят о деле, которое решили довести до конца. Разведенная, несчастная девушка, которая не может найти любви и мужа по своему вкусу. А сегодня вы просите ее забыть. Что произошло, что вы говорите о неверной оценке?

— Она обещала мне сидеть дома до того дня, когда вы ее примете, и не выходить. Я дал ей это условие как единственное, которое она могла исполнить — и она его нарушила в тот же день. Вчера вечером она была в ресторане, и оттуда привела к себе Ивана Сергеевича Тургенева. Я вернулся с концерта и застал их: он выходил из ее двери в третьем часу ночи, а она стояла за ним в халате. Дальше, полагаю, объяснять не требуется.

Княгиня не изменилась в лице. Только взяла со стола перо и стала его поворачивать в пальцах — медленно, туда и назад.

— Тургенева, — произнесла женщина, то ли уточняя, то ли размышляя вслух.

— Да, его.

— Иван Сергеевич у меня бывает, — тут Елена Павловна чуть усмехнулась. — Он большой охотник говорить о женщинах, но в этом смысле, я полагаю, вы уже знаете, он человек несчастный. Влюблен в одну даму уже который год и других не замечает. Тем интереснее, что вы его видели ночью у своей знакомой дамы, — она отложила перо. — Что она вам сказала, когда вы ее спросили? Или у вас не было разговора после?

— О проведенном вечере не отрицала, как и о том… что закончился он не едиными разговорами, — ответил я. — Говорила, что разведена, что она не монахиня и что искать мужа не значит сидеть в четырех стенах. И, ваше высочество, у нее это не от испуга вырвалось: она так и думает. Она не раскаялась. Она испугалась только того, что я отправлю ее домой. Вот и получается, что я вам заявлял, будто она любовников не ищет, а по факту выходит иначе.

И