Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Злился на себя, что допустил такую ситуацию. На Арину, что она никак не исправляется несмотря ни на что. На то, что весь вечер — весьма ответственный и прошедший на мой взгляд замечательно — был перечеркнут ею в одну минуту. На то, что я, дурак, еще и поручился за нее перед Ее Высочеством, а теперь придется объяснять Елене Павловне, с чего вдруг все переменилось. И злился на то, что Настя зашла в такой момент и скорее всего все неправильно поняла.

Ведь что она видела? Распахнутый халат на Арине, ее лицо на моем животе, да и мое возбуждение наверняка заметила, когда я застегивал штаны. Хорошо хоть я не поддался соблазну, не потерял головы. Вот это я себе засчитал в плюс: сдержался, не пошел на поводу у Арины и своей похоти. Ну, и сумел все же не перейти на крик. Еще соседей нам не хватало! Тогда бы ситуация стала еще хуже. Жить в доходном доме после этого стало бы проблематичным.

Это, пожалуй, единственный плюс за весь разговор с Михайловой. Все прочее — минусы.

Арина не раскаялась. Она извинялась, обещала, просила, стоя на коленях и глядя мне в пряжку — но не раскаялась ни одной мыслью. Ей не было стыдно. Ей было страшно, что я отправлю ее домой. Разница между этим огромная, и я вполне могу ее различить.

А еще Настя. Настя, которая застала нас в столь неоднозначной позе и неизвестно, что подумала.

Я вошел в квартиру, скинул сюртук на спинку стула, не глядя, и упал в кресло в углу — ноги гудели, в горле было сухо, в голове шумело. И стал ждать. Я знал, что будет: слезы, дрожащий подбородок, «как ты мог», «я так и знала», и все это — шепотом, чтобы не разбудить Софью и мою кузину, и потому с особенным упреком, от которого некуда деться.

Дверь вскоре отворилась, и вошла Настя. Она держала лампу и, поставив ее на комод, села напротив, на край кровати, посмотрев на меня.

И не заплакала. Не сказала ни «как ты мог», ни «я так и знала». Сидела, смотрела и молчала так долго, что я уже сам собрался начать говорить. А потом сказала одно слово:

— Расскажи.

Без истерик, с просьбой в голосе. Я поднял на нее глаза. И, признаться, не сразу нашелся: я готовился к буре, а не к этому.

— Расскажи, — повторила она. — Только не увиливай. Я все равно не усну, покуда все не узнаю. Хочу услышать все от тебя.

И я рассказал. Коротко, без подробностей, которые были излишни.

— Утром отправлю Елене Павловне записку и попрошу принять меня как можно скорее, — закончил я свой рассказ. — Скажу все сам, не дожидаясь, покуда ей донесут в другом виде. А Тихона пошлю на вокзал: пусть берет билет для Арины Борисовны домой.

Настя кивнула. И сидела еще минуту, глядя в пол, а потом сказала:

— Хорошо. Но в эту ночь я буду спать здесь.

— Что?

— Здесь, с тобой. Не смотри так. Просто посплю.

Я не нашелся, что ответить. Ожидал я чего угодно, только не этого. Она встала, откинула одеяло, задула лампу и легла, и я кое-как разделся и лег рядом, стараясь держаться от нее на ширине ладони.

Но возбуждение из меня никуда не делось. Оно немного остыло на лестнице, и потом в разговоре, под спокойным взглядом любимой девушки. Однако когда она легла рядом, в одной рубашке, с косой, откинутой на подушку, оно вернулось и усилилось. И мне уже не хотелось с ним бороться, как это было внизу, у Арины. Я повернулся к ней, положил ладонь ей на бедро и притянул к себе.

— Роман, — сказала она тихо, не отстраняясь. — Нельзя. Там Александра с Софьей. Она просыпается от каждого скрипа, а эта кровать скрипит так, что ее, наверное, слышно во всем доме.

— И что мне теперь делать?

— Спать. Я для этого и пришла. Я соскучилась, и мне хотелось лежать с тобой рядом, а не на другом краю квартиры. И тебе надо успокоиться после этой… этой девки, — не удержалась она все же от негатива к Арине. — Просто давай, побудем рядом. Мне так спокойнее. И тебе, надеюсь, тоже.

— Настя…

— Не сегодня. Пожалуйста.

Она повернулась ко мне и обняла. Так сильно, что я не смог бы проявить инициативу, только обнять в ответ.

Я смотрел в темноте на ее лицо, едва различимое, и думал, что вряд ли теперь успокоюсь, когда рядом лежит красивая девушка, которую я люблю и на которой женюсь, и лежит она по своей воле. Вот только успокоиться мне все же придется. Не заставлять же ее силком?

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил я.

— Понимаю, — сказала она. — Я тебя мучаю. Немножко, — хихикнула она. — Считай это наказанием за то, что пошел к ней в одиночку.

Она прижалась головой мне к плечу, и через минуту уснула, а я лежал еще долго, слушая, как на лестнице капает вода, и смотрел в потолок.

Сон сморил меня только спустя час.

Утром я проснулся раньше всех: светало поздно, за окном было серо, бачок на лестнице все так же капал. Настя спала, отвернувшись, и я с полминуты лежал и смотрел ей в затылок, а потом вспомнил вчерашний вечер целиком, и мне стало тошно.

Первым делом я сел за стол и написал Елене Павловне.

В записке я просил княгиню назначить встречу по поводу девушки, о которой у нас шел разговор. Там же я заранее предупредил, что приду без нее и на это есть веские причины. Обещал объяснить все при нашем разговоре и заранее просил прощения, что так вышло. Запечатав записку в конверт, отдал его Тихону.

Второе поручение дал ему же — отправиться на Николаевский вокзал, за билетом для Арины Борисовны. Брать на ближайший рейс, что идет в Москву, на двоих — про служанку Арины я не забыл. Дав парню денег на билеты, я прошел на кухню, где Александра уже возилась с завтраком.

Настя к тому времени встала, умылась и тоже была здесь — ставила чайник. Софья крутилась рядом, по мере сил стараясь помочь матери и Насте.

Ответ от Елены Павловны пришел через час. Я вскрыл записку сразу при получении. Ее высочество