Чужой берег - Игорь Алмазов

А за проливом начинается Бискайский залив. Я в первый раз в этой жизни увидел, что такое океан.

Волна переменилась к ночи. Она стала не выше. Она стала длиннее. В Балтике волна короткая. Она бежит часто, шлюп на ней подскакивает и дёргается: от этого мутит, от этого всё ползёт по палубе. А тут волна пошла такая, что от гребня до гребня сажен пятьдесят.

Шлюп поднимался на неё медленно. Поднимался, поднимался — и вот я уже наверху, и с гребня видно далеко, а после начиналось долгое, тягучее опускание, от которого нутро отставало от тела. И так раз за разом, не переставая.

— Атлантическая зыбь, — сказал мне Врангель, поднявшийся на палубу. — Она сюда идёт от самой Америки.

— Отчего Бискай так славится? — спросил я.

Барон облокотился о планширь.

— По трём причинам, — Врангель показал на юго-восток. — Первое. Тут дно подымается к берегу. Волна идёт с океана по глубокой воде спокойно, а как выйдет на мелководье, так и встаёт на дыбы. Оттого у французского берега и бьёт.

— А под нами?

— А под нами покуда без дна.

— И что, она как в Каттегате?

— Хуже. В Каттегате она короткая и злая, а тут длинная и высокая, и оттого она не бьёт, а подымает и роняет. Второе. Ветер западный. Прижмёт к французскому берегу — и деваться некуда.

— А третье?

— А третье то, что тут всегда так, — сказал Врангель. — Не в шторм, а всегда. У Горна ты знаешь, что будет тяжело. А в Бискае тяжело и в хорошую погоду.

Кругом не было ничего. И это оказалось хуже, чем я думал.

В Балтике идёшь и знаешь, что берег в дне пути. В Ла-Манше его видно. А тут вода лежала до горизонта во все стороны, и под килем у нас было, как сказал Литке, сажен пятьсот глубины. Полверсты воды под ногами.

И ещё сорок дней такого.

* * *

Утром двадцать четвёртого лазарет наполнился. Ожидал я этого и питьё заготовил с вечера. А размаху всё-таки удивился.

Пришло шестнадцать человек. И, что меня удивило больше всего, пришли не одни новички.

Первым явился Наумшин. Марсовый с двенадцатилетней службой, обошедший на «Диане» полсвета, стоял передо мной зелёный и злой.

— Господин подлекарь.

— Елизар. Ты чего?

— Дык мутит, — сказал он с отвращением к самому себе. — Второй час.

— Тебя? Двенадцать лет служишь.

— Двенадцать, — Наумшин сел на сундук. — И всякий раз одно и то же. Как со стоянки выйдем, так двое суток маюсь.

— Всякий раз?

— Всякий, — он поглядел на меня исподлобья. — Вы, вашбродь, не думайте, что я хвораю. Я работать могу. Просто мутит.

Дальше они пошли один за другим, и картина сложилась. Двенадцать дней мы простояли в Портсмуте. Всё это время шлюп стоял на якоре, его качало тихо и однообразно, и люди привыкли к такой качке. А привычка к качке, которую они нарабатывали три недели по дороге, за эти двенадцать дней сошла наполовину.

Теперь мы вышли, и волна пошла другая, атлантическая, какой они не знали вовсе. И заново замутило всех.

— Владимир Гаврилович, — сказал я Скородумову. — Вас как?

— Да мне-то что сделается, — фельдшер пожал плечами. — А вот в глазах со вчерашнего плывёт. У нас на «Диане» это у всякого второго было, покуда не обвыкнутся.

К полудню я перестал считать. Человек, которого мутит, не работает. А работать надо, потому что мы в океане и снасти сами себя не потянут.

Я поступил иначе, чем в августе. Тогда я укладывал их и поил. А нынче я стал делать иначе, потому что понял одну вещь.

Те, кто проходил это в сентябре, знают, что делать. Они пережили, отлежались и встали, и всякий помнит, что ему помогало. Так что я собрал всех вместе.

Позвал в лазарет тех, кто маялся сильнее прочих, и позвал заодно Наумшина, Митрия и Дроздова, которые прошли это в сентябре.

— Слушайте меня. Тут вас шестнадцать, а меня одного на шестнадцать не хватит.

— И что делать? — спросил кто-то.

— А делать то, что делали в сентябре, — я оглядел их. — Елизар, ты как в тот раз выкарабкался?

Наумшин подумал.

— Дык наверх лез. Внизу хуже.

— Верно. Наверх и глазами в горизонт. Ещё?

— Сухарь грыз, — сказал Митрий. — Мокрое не лезет, а сухарь идёт.

— Верно. Дальше?

— Работать, — сказал Дроздов неожиданно. — Как за дело возьмёшься, оно и отпускает.

Пошло то, ради чего я всё это затеял. Они стали рассказывать друг другу. Не я им, а они.

Один сказал, что помогает лечь вдоль корабля, а поперёк хуже. Другой, что нельзя глядеть на снасти, потому что они ходят. Третий, что надо пить понемногу и часто, а не сразу кружку. Я сидел и записывал, потому что половина этого была верна, а четверти я не знал.

— Слушайте сюда, — сказал я под конец. — Правило одно. Ежели вас мутит — вы работаете и глядите вдаль. Ежели рвёт больше суток и вы не удерживаете воду, идёте ко мне, и это не блажь, а по правилам, которые вам читали.

— А ежели просто худо?

— А ежели просто худо, терпите два дня. На третий день отпустит.

Наумшин задержался последним.

— Вашбродь.

— Что, Елизар?

— Ловко вы это.

— Что ловко?

— Дык вы им ничего не сказали, — он поглядел на меня. — Они сами всё сказали.

— И что?

— А то, что своему они верят. — Марсовый пожал плечами. — Ежели бы вы им это велели, они бы половину не сделали. А как Митька сказал, что сухарь помогает, они все за сухарями пошли. Только вы им лишнего не показывайте. А то они решат, что сами всё знают, и ходить к вам перестанут.

Он двинулся к трапу. Я поглядел ему вслед. Умный он всё-таки человек, этот Наумшин.

* * *

К вечеру двадцать четвёртого лазарет опустел. Из шестнадцати осталось четверо, и все четверо были из последнего набора, и им было по-настоящему худо. Я их уложил, напоил своим питьём с солью и патокой и велел Прошке сидеть при них.

Прошка поправлялся. За четыре дня на облегчённой службе и при регулярном питании он порозовел, пульс у него установился на семидесяти с небольшим, и это меня радовало отдельно.

— Андрей Ильич, а вас-то не мутит? — спросил он.

— Не мутит.

— Дык отчего?

— Оттого, что я это уже прошёл в августе и тело моё помнит. — Я поглядел на него. — А тебя?

— Дык и меня не мутит. — Прошка почесал