Чужой берег - Игорь Алмазов

Тут я вспомнил ещё кое-что.

— Прохор. Я тебя давно спросить хотел.

— Чего, вашбродь?

— Ты воды боишься.

Он сразу перестал чесать в затылке.

— Дык боюсь.

— А в Портсмуте на берег ходил. Сколько раз?

— Восемь, — сказал он не думая, и по тому, как быстро сказал, я понял, что он их считал.

— В шлюпке?

— В шлюпке.

— И как?

Прошка помолчал.

— Дык я не гляжу, — сказал он наконец. — Сяду на банку, руки под себя — и гляжу в дно шлюпки. Там доски. Я доски и считаю, покуда не пристанем.

— А назад?

— И назад так же.

Я поглядел на него. Восемь раз туда и восемь обратно — и всякий раз он садился на банку и считал доски.

— Отчего не отказался?

— Дык кому откажешь-то? — он поглядел на меня с удивлением. — Пётр Севастьянович велит, я иду. Он же не спрашивает, боюсь я аль нет.

— А ежели бы я велел?

— И вам бы тоже пошёл, — сказал Прошка. — Вам бы даже сказал, что боюсь.

* * *

В десятом часу я собрался ложиться. День вышел длинный. Утром — Ермаков со своей правдой, днём — шестнадцать человек, вечером — журнал и записи.

Я разделся и сел на койку, и в эту минуту стукнули в переборку.

— Кто?

— Дык я, вашбродь.

Прошка просунул голову.

— Там к вам пришли.

— Кто?

— Из плотницкой артели. Никанор Иваныч привёл.

* * *

Я вышел. У трапа стояли двое.

Качанов, плотник, и с ним — человек, которого я знал в лицо, а имени не помнил. Лет сорока пяти, сутулый — из тех, кто на корабле делает своё дело и на глаза не попадается.

Стоял он странно: слегка согнувшись вперёд и расставив ноги, переминался, и лицо у него было такое, какого я на этом корабле не видел ни у кого.

— Никанор Иваныч, что?

— Дык вот. — Качанов подтолкнул его вперёд. — Он к вам не шёл, а я его силком привёл. Теперь ещё и за фельдшера подрабатываю, как будто дел своих мало.

— Отчего не шёл?

— Дык стыдно ему.

Я поглядел на человека внимательнее: лоб мокрый, дышит часто и мелко. Стоит, не разгибаясь, и одну руку держит на животе чуть ниже пупа.

И вот тут у меня внутри всё подобралось.

— Как звать?

— Ефрем, — выговорил он.

— Ефрем, ты когда мочился в последний раз?

Он поглядел на меня с ужасом, оттого что я спросил это прямо и вслух.

— Дык… — Он сглотнул. — Со вчерашнего.

— С какого часу вчерашнего?

— С обеда.

— Позывы есть?

— Есть, — сказал Ефрем и вдруг задохнулся. — Есть, вашбродь. Всё время есть. Я хожу и не могу.

Сутки с лишним. Пузырь у него сейчас стоит над лобком, как налитая склянка, и растягивается с каждым часом. Ещё немного — и почки начнут отказывать, а если пузырь лопнет, моча уйдёт в брюшную полость, и я его уже ничем не спасу.

Значит, катетер. Нынче же, при свече, на качке.

— Ефрем, ложись.

Он лёг на койку с трудом, потому что разогнуться не мог. Я задрал ему рубаху и стал смотреть. И увидел то, что ожидал увидеть. Над лобком выпирало округлое, размером с небольшую дыню, и выпирало отчётливо, так что видно было глазом.

Я положил ладонь. Тугое. Не мягкое, как бывает при вздутии, а именно тугое и упругое, и при нажатии Ефрем застонал и дёрнулся.

Тогда я стал стучать. Над животом сверху отзывалось звонко и полым, как над пустым бочонком. А ниже пупа, вот тут, где выпирало, пошло глухо. Я обвёл эту границу пальцем и запомнил.

— Владимир Гаврилович, поглядите.

Скородумов приложил руку и покивал.

— Полный.

— До краёв, — я выпрямился. — Ефрем, слушай меня и отвечай прямо, тут стыдиться нечего.

Он поглядел на меня страдальчески.

— Давно ли струя ослабла?

— Дык… — он замялся. — С весны.

— Ночью встаёшь?

— Встаю. Раза три.

— И давно так?

— С прошлого года, — сказал он тихо. — Только я не думал, что это болезнь. Я думал, оно от лет.

В эту минуту я разозлился, и не на него. Человеку сорок пять лет. Он год встаёт по три раза за ночь и полгода не может помочиться как следует, и всё это время думает, что так и надо. И никто ему не сказал, что это не от лет.

Дальше я спросил про то, о чём спрашивать неловко, а надо.

— Ефрем, было у тебя когда-нибудь дурное после портов?

Он побагровел.

— Отвечай. Мне не для сплетни, мне для дела.

— Было, — сказал он наконец. — В седьмом году, в Ревеле. Знахарка какая-то мазала. И после того года полтора больно было.

Ну вот. У человека сорока пяти лет, который перестаёт мочиться, причин обыкновенно две. Либо железа разрослась с возрастом и передавила проток, либо после старой дурной болезни в протоке осталось сужение. У него, судя по всему, было и то и другое, а для дела разница невелика.

— Ефрем, слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— У тебя пузырь полон и не опорожняется. Это надо решить нынче, и я это сделаю.

— Больно будет?

— Будет, и врать не стану. А теперь про то, что будет, ежели не делать. Моча копится и давит назад, в почки. Почки такого не терпят. Через сутки, много через двое, они станут отказывать, и тогда тебя уже не спасёт никто.

Он притих.

— И что тогда?

— Помрёшь, и помрёшь тяжело, — я поглядел ему в глаза. — Не пугаю, а объясняю, чтобы ты не дёргался, когда я начну.

Ефрем сглотнул.

— Делайте.

Катетер я взял из казённого набора. Катетеры знали ещё греки, и у нас в наборе лежали три, оловянные, разной толщины и с изгибом на конце. Ими пользуются часто и ими же калечат.

Всё дальнейшее я делал так, как учили меня, и здешний век мне в этом не мешал только оттого, что не понимал, чем я занят. Кипятил четверть часа, вымыл руки известковой водой, смазал катетер жиром не жалея. Скородумов глядел на это, как глядят на чужую молитву: не спорил и не спрашивал.

— Владимир Гаврилович, свет держите ровно.

Ефрема я уложил на спину, велел согнуть колени и развести.

— Дыши ртом. Медленно. И не тужься, что бы ни делалось.

Дальше я работал молча. Катетер идёт не силой. Он идёт своим весом и своим изгибом, и твоё дело держать его в трёх пальцах и слушать, что там впереди. Прошло легко на два вершка. Потом на три. А