Муж моей подруги - Мила Младова

— Не переживай, все хорошо, — говорю я ему, полная бравады перед нашим сыном.

День ясный, птицы щебечут, и ничего не предвещает беды.

Через несколько часов мы выходим из электрички и садимся на такси до больницы. Мы открываем тяжелые больничные двери и оказываемся внутри.

Вестибюль большой, просторный и красочный, на стенах нарисованы герои известных детских мультфильмов, глаза Вани загораются. Сначала он бежит к большому аквариуму, затем к самой яркой стене, на которой нарисован волк из «Ну, погоди!».

Я подхожу к регистратуре. Женщина с красивой улыбкой инструктирует меня: нам нужен четвертый этаж.

На четвертом этаже больничный пол украшен большими яркими треугольниками и квадратами.

Алексей Борисович Красников, специалист по пульмонологии, улыбается, приветствуя нас. Я никогда раньше не видела таких приветливых врачей. Сразу видно, что это настоящий профессионал своего дела. Ваня лишь немного нервничает, когда доктор прикрепляет аппаратуру к его рукам.

Мой сын выглядит скорее любопытным, чем испуганным. В кабинете есть много игрушек, но Ваня хочет знать о процессе, хочет услышать настоящие, взрослые слова о том, что с ним делают.

Я смотрю на своего сына. Он очень красивый мальчик, с прекрасными, отливающими золотом каштановыми волосами, которые вьются свободными ленивыми завитками, и огромными глазами, обрамленными густыми ресницами.

— Это нечестно, мама! — упрекала меня Рита. — Почему вы подарили Ваньке эти длинные ресницы, а не мне?

Как будто я имею какой-то контроль над их генетикой!

Теперь его глаза расширяются в ответ на электрические разряды.

— Как будто нога затекла, да? — спрашивает доктор.

— Как будто я ударился, — говорит ему Ваня. Он поднимает на меня взгляд. — Немного чешется.

— Потерпи, ты молодец. — Я целую его в волосы. Его кожа пахнет чистотой и слегка солоновата, как будто мы все еще на море.

— Ну вот и все! Ты отлично справился, Ваня. — Алексей Борисович отсоединяет электроды. — Мне нужно, чтобы ты поиграл полчасика, а потом привел маму обратно ко мне, хорошо? Тебе не обязательно ждать здесь. Мне кажется, тебе стоит показать маме нашу игровую комнату и посмотреть там мультики. Проконтролируй, чтобы она привела тебя обратно примерно через полчаса.

Ваня держит меня за руку, когда мы возвращаемся по коридорам к лифтам, а затем спускаемся на первый этаж. Ваня бежит в маленькую игровую комнатку, чтобы присоединиться к играющим там детям. Я сажусь на лавку напротив. Когда он поднимает на меня глаза, я машу ему рукой так непринужденно, будто мы не в больнице, а на детской площадке у дома.

Весна 2014 года

Элина Владимировна Степанова родилась через три ночи после рождения моего сына. Кира рожала менее трех часов. Эля весила три килограмма восемьсот граммов. Она была само совершенство. Идеальный ребеночек.

Кира рассказала мне все это по телефону. Меня выписали в тот день, когда Кира попала в больницу, и, хотя я могла бы навестить ее, у меня не было сил на то, чтобы увидеть ее новорожденного ребенка, не оплакивая потерю моего собственного. Казалось, тогда я все время плакала.

Мое тело жаждало моего ребенка, мои руки жаждали обнять его, моя грудь набухла от молока.

Мое тело, которое расцветало и набирало силу, теперь казалось увядшим. Теперь это была всего лишь кожа, полная бесполезных жидкостей и слез. Оставшись одна за запертой дверью ванной, я впилась ногтями в кожу своего предательского живота и зарыдала. Отвратительное тело. Мерзкое тело. Вынашивать маленького мальчика целых девять месяцев, а затем лишить его жизни в момент его рождения! Мое тело было отвратительным. Я была отвратительна. Я думала, что сойду с ума от своих горестных мыслей, запертых под моей предательской оболочкой.

Я позволила дочери немного понаблюдать за моей печалью. Мне показалось, что это уместно. Она должна знать, что этого ребенка любили, что его смерть стала для нас ударом. Однако ей было всего семь лет; ей было трудно это понять. Она не заплакала, когда мы рассказали ей о случившемся. Но в течение следующих нескольких недель она была подавлена и внимательно наблюдала за своим отцом и за мной. Когда я лежала в постели и плакала, она подходила и ложилась рядом со мной, изучая мое лицо. Через некоторое время она гладила меня по волосам или по руке.

— Все будет хорошо, мамочка. Все будет хорошо.

— Да, доченька, — отвечала я. — Все будет хорошо.

Я притягивала ее к себе, и тепло ее маленького тела, прижатого к моему, успокаивало меня на некоторое время, и ради нее я говорила о ее школе, о друзьях, о поездке в Сочи.

Жизнь должна была продолжаться. Нужно было постирать белье. Нужно было купить, приготовить и съесть еду. Домашние задания Риты, слова, написанные огромными цветными карандашами, рисунки цветов и кроликов ждали моего одобрения и восхищения.

Мне пришлось вымыть голову, одеться и выйти из дома, чтобы отвезти дочь в гости к друзьям. Мне пришлось отвечать, казалось, на сотни телефонных звонков с соболезнованиями: «Да. Спасибо вам. Мы держимся».

Мне пришлось притвориться, что я не злюсь на Максима, который уходил на работу ранним утром и оставался там до поздней ночи. Он использовал газету как убежище от своего горя, и я чувствовала себя покинутой, предоставленной самой себе. Он действительно проводил с Ритой много времени. В присутствии нашей дочери он вел себя так, как будто все будет хорошо. Но мне нужно было, чтобы он поплакал вместе со мной.

Со временем я прекратила злиться на Максима и стала беспокоиться о нем. Он перестал бриться, и у него отросла борода — пестрая смесь черного, коричневого и рыжего, грубая и непривлекательная. Она ему совершенно не шла. Я знала, что одной из причин, по которой он перестал бриться, было желание воздвигнуть этот грубый барьер между нами. Он становился все более и более занятым, как будто прятался от своего горя в бесконечно темной яме, которая становилась все глубже с каждым днем.

Через несколько дней после рождения Эли Кира снова позвонила мне, и мы немного поговорили, пока я не прервала разговор, притворившись, что у меня дела. После этого разговора я решила больше не отвечать на ее звонки. У меня просто не было сил разделять ее переживания и радости.

Возможно, в каждой тесной дружбе есть элемент если не соперничества, то сравнения. Возможно, это одна из вещей, которая делает друга особенно близким. Каким-то образом чаша весов должна уравновеситься. Кира была красивее меня и намного богаче, но я была умнее ее и счастливее.