Гибельный оплот - Элизабет Мари Поуп

– Тогда она на тебя не сердилась.

– Ох, она и сейчас не станет на меня сердиться, уж точно не из-за одного коротенького письма.

– Алисия...

Кейт замолчала, не находя слов. Она не знала, как объяснить. Никто никогда не сердился на Алисию, что бы та ни делала; с самого рождения весь мир был для неё большим яблочным пирогом.

– Вспомни, что произошло с Кэт Эшли, – попыталась она ещё раз.

– А мне-то что? Королева не станет на меня сердиться, – успокаивающе повторила Алисия. – Всего лишь небольшое письмо. Там едва три листа набралось.

Она вскочила на ноги, потянулась, как котенок, и пригладила волосы.

– Возможно, королева его не прочла, – сказала Кейт. – Она, должно быть, получает сотни писем. К тому же она снова больна. Или, может быть, письмо потерялось по дороге.

– Ну уж нет, – гордо возразила Алисия. – Я положила его в пакет для королевского посыльного вместе с письмом от принцессы.

Сдавшись, Кейт кивнула и снова повернулась к окну. Два воробья пытались укрыться от непогоды в плюще, которым заросла стена дома, и она ощутила лёгкую дурноту, когда порыв ветра вырвал одного из них из убежища и отшвырнул прочь от спасительной листвы. В припадке ярости королева была способна на что угодно, особенно если злилась на сестру или кого-нибудь из её приближенных. Кэт Эшли давно служила леди Елизавете, была её любимой гувернанткой, но её все равно заключили в лондонский Тауэр, когда нашли у неё несколько баллад и памфлетов, высмеивающих правление королевы; по словам Бланш Парри, ей ещё повезло, что потом её выпустили.

В это мгновение Бланш Парри собственной персоной открыла дверь и вошла в комнату. Она тоже служила принцессе с самого её детства и сейчас выполняла обязанности хранительницы драгоценностей (не то чтобы у принцессы их было много), а также «матушки» для фрейлин, которых тоже было не так уж много.

– Я искала вас, – сказала она, нахмурившись. – Почему вы до сих пор не спустились в залу? Хватит прихорашиваться, Алисия! Не изображайте из себя статую, Кейт! Её высочество хочет вас видеть.

Кейт словно со стороны услышала собственный вопрос.

– Нет, я не знаю, что случилось. Она занималась с магистром Роджером, когда прибыл гонец из Лондона. Настроение у неё ухудшилось, вот и всё, что я могу сказать, – ответила Бланш Парри, спускаясь вслед за ними по лестнице. – Опять эта женщина чем-то недовольна, надо полагать. Кое-кого следовало бы запереть от людей подальше, негоже сумасшедшим занимать трон… Ступайте, не заставляйте её ждать, и не забудьте поклониться, а вы, Кейт, постарайтесь не запутаться в юбках, в жизни не видела такой неуклюжей девицы. Сюда. Они в малой гостиной.

Малая гостиная была небольшой тёмной комнатой – все комнаты в Хэтфилде были тёмными – с узкими решётчатыми окнами. В камине тлела пара сырых поленьев. Стол покрывал туркестанский ковер, как того требовала мода, но был он старым, потёртым и выцветшим. Магистр Роджер Эшем, который преподавал принцессе латынь, стоял у стола, всё ещё держа в руке открытую книгу. Магистр Роджер считал политику и гонцов из столицы досадными помехами куда более важному делу обучения.

Леди Елизавета сидела в большом резном кресле у окна и читала письмо. Это была стройная молодая женщина в очень простом платье из пепельно-серой шерсти с черными бархатными бантами (королева и слышать не хотела о том, чтобы её сестра носила пышные яркие наряды), и на первый взгляд в ней не было ничего примечательного, кроме блестящих карих глаз и огненно-рыжих с золотом волос, которые она унаследовала от своего отца, короля Генриха. Сейчас волосы были заплетены в косы, наполовину скрытые под небольшим чепцом из чёрного бархата, а скользящие по письму глаза сохраняли спокойное, хотя и несколько презрительное выражение. Но когда Кейт и Алисия вошли в комнату, принцесса намеренно сжала руку, сминая письмо в бумажный ком и ломая восковую печать.

Кейт и Алисия отошли от порога на положенных два шага и присели в глубоком поклоне. Кейт тут же запуталась в собственных юбках, совершенно забыв о словах Бланш Парри, и прежде чем она смогла встать, Алисия одним плавным движением – так волна набегает на берег – пересекла комнату и опустилась на колени у ног принцессы.

Леди Елизавета посмотрела на неё.

– Значит, ты считаешь, что неправильно запирать меня в таком ужасном месте? – только и сказала она.

Алисия начала плакать. Её большие золотистые глаза в обрамлении влажных ресниц встретились с яркими карими глазами принцессы.

– О, ваше высочество, – прошептала она. – Я всего лишь пыталась помочь вам! Правда пыталась!

Леди Елизавета склонилась к ней быстрым решительным движением и коснулась её блестящих волос.

– Глупышка, чем же ты мне поможешь, если тебе отрубят голову? – требовательно спросила она, впрочем, куда более мягким тоном. – Вот послушай, что моя сестра королева пишет о твоем поведении. Собственной рукой, между прочим. «От ваших приближенных, Елизавета, я всегда видела только предательство и неблагодарность…»

Она расправила смятые листы на подлокотнике кресла, и скользящий по плотным, усеянным чернильными брызгами строкам взгляд снова стал жестким.

– «Никоим образом не хотела я вверять вам своих подданных, но так пожелала их мать, и я решила, что молодость станет тем препятствием, что удержит их от участия в заговорах и не даст впитать злобу и беззаконие…» Прелестное выражение – «впитать беззаконие»! Что дальше? «Знает Бог, я привыкла к пренебрежению и неповиновению, но я всё ещё королева Англии, и если Алисия Саттон полагает, что меня можно так раздражать, нападать на меня, бросать мне вызов и мучить, то вскоре ей придется пожалеть…»

У Кейт словно сердце оборвалось. Принцесса продолжила:

– «Но…» – приходилось ли вам ранее встречать столь дивный образчик логики, магистр Роджер? – «Но я не настолько глупа, чтобы допустить, будто это милое искреннее дитя самостоятельно додумалось до подобной выходки, и я полностью уверена, что если кто из них и сочинил это письмо, то вину