Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр
Хирна буря не пугает – в море он видал и более жестокие шторма и пережил их, но от необходимости так долго сидеть в пустой мрачной темноте начинает разыгрываться привычная меланхолия. Она наваливается на Хирна, заставляя его мозг обращаться к прошлому и думать о старых ранах и невзгодах, по-прежнему причиняющих боль, сколько бы времени ни прошло с тех пор. Он вспоминает дом на Блэкфрайаргейт, мертвых мать и сестру, лежащих рядом, словно восковые изваяния, отчаянную скорбь, охватившую его, а потом нелепое проявление веры и последовавшие за ним печали и смятение. Он вспоминает ужас, переполнявший его, когда он уходил ранним утром из дома, и то чувство, которое он испытал, когда судно подняло якорь и вышло на простор Хамбера, плоского и серого, словно пол в подвале. Ему казалось: все, чему он учился и во что верил, теперь бесполезно, и придется найти возможность каким-то образом воссоздать себя заново почти что из ничего.
В первую очередь он вспоминает дурноту и неловкость в первые несколько недель в море и грубое нетерпение, с которым относились к нему прочие члены экипажа, и как он, наверное, сбежал бы с корабля и поискал бы себе другое занятие, когда они дошли до Нарвы, если бы не Стивен Каупер, матрос, ставший ему другом и близким товарищем, который говорил ему, что первый рейс всегда самый трудный и со временем станет полегче.
Если остальные матросы не упускали возможности поиздеваться или обругать его за многочисленные ошибки, то Каупер, сам не старше Хирна, но ходивший в море с тринадцати лет, находил простые способы легким кивком, улыбкой и собственным примером помочь ему исправить ошибку и подбодрить его. Эта отзывчивость, как вскоре понял Хирн, была частью бойкого и добродушного характера Каупера. Хотя жизнь в море нередко бывала трудна, а иногда и опасна, Каупер считал судно занимательным местом, а его экипаж, и в особенности капитана Барнстейбла, подходящей мишенью для сотни тонких шуток. По мнению неунывающего Стивена Каупера, не существовало ничего, каким бы возмутительным или роковым оно ни казалось поначалу, что стоило принимать близко к сердцу: ведь на следующий день солнце взойдет снова, а галеты на завтрак будут все такими же твердыми. В другом человеке, более заурядном, подобное легкомыслие и беззаботность могли бы сочетаться с моральной неустойчивостью или безразличием, но Хирн быстро осознал, что в случае Стивена Каупера они невероятным образом сочетались с силой. Хотя Каупера было трудно вывести из себя проявлением невежества или неловкости, он без колебаний встречал обидчика лицом к лицу и, позабыв о своем обычном спокойствии, бранился не менее отчаянно, а при необходимости и пускал в ход кулаки не менее умело, чем любой другой моряк.
Хирну, привыкшему за годы обучения на священника думать, что милосердие и отвага в человеке уходят корнями в заботливо взлелеянную веру, такое доморощенное сочетание живости и мягкости на первых порах казалось странным, но потом, по мере знакомства, оно начало ему нравиться, и он начал восхищаться характером нового друга и даже в чем-то подражать ему. Шли недели и месяцы, и Том Хирн, очарованный и восхищенный поддержкой друга, обнаружил, что изменился, стал лучше и, возможно, в чем-то проще, но при этом более надежным, крепким и естественным.
Каупер, в свою очередь, находил Хирна, осторожного, благовоспитанного и отличающегося отсутствием простого здравого смыла, занятной диковиной среди остальных матросов. Выяснив к середине первого рейса истинные причины, заставившие Хирна уйти в море, и поняв, что тот прочитал множество книг и владеет латынью и древнегреческим, Каупер начал в шутку называть своего нового спутника «святым Томасом, архиепископом Халлским» и любил повторять ему с улыбкой, что Хирн, без сомнения, самый неловкий гений и самый умный ротозей, каких ему доводилось встречать в своей жизни.
Хирн прекрасно понимает, что не следует позволять себе много размышлять о Стивене Каупере и бесценном и безвозвратно ушедшем времени, которое они провели вместе, что мучения от таких размышлений всегда перевесят любые теплые чувства, но сейчас он ничего не может с этим поделать. В холодной темноте он вспоминает узкое лицо и веселые глаза друга, его крепкие бледные руки и энергичные жесты. Он вспоминает долгие дни совместных трудов – погрузки и разгрузки, подъемов по вантам на мачты, переноски грузов – и буйные, полные веселья вечера, а потом, потому что одно воспоминание неминуемо тянет за собой другое, хоть ему этого и не хочется, хоть он и предпочел бы оказаться запутанными и непостоянными мыслями почти где угодно в другом месте, он вспоминает тот апрельский день на Ярмутском рейде, когда их силой завербовали на военный корабль.
Прошло четыре года, как он покинул родной дом, и с тех пор с ненавязчивой помощью и поддержкой Каупера ему удалось преодолеть начальную неловкость, научиться морским премудростям и стать умелым матросом, знающим, как сращивать канат и вязать узлы, как поднимать и убирать парус, как определять крепчающий ветер, как читать по облакам и звездам и как отличать плашкоут от брига и кофель-нагель от гака, словно он ходил в море с рождения. Возвращаясь из Гётеборга в конце весны с грузом железа и досок, их судно, «Мария и Елизавета», попало в шторм, продолжавшийся восемь дней кряду. С палубы смыло все, что не было закреплено, а кок не мог развести огонь, поэтому оставалось только есть все сырым или голодать. Весь экипаж, начиная с капитана, устал и лишился последних душевных и физических сил, иначе, подойдя к берегам Норфолка и заметив приближающийся в тумане куттер, они, скорее всего, смекнули бы, что это значит, и попытались бы уйти. Вместо этого они поверили, что так все и должно быть и что это везут лоцмана, который проведет их в