Гибельный оплот - Элизабет Мари Поуп

сильным; но она так и не научилась предугадывать, когда начнётся приступ и как долго он продлится. Сильнее всего её напугало осознание того, что её разум не полностью в её власти, но оно же заставило её с упрямым ожесточением цепляться за единственный оставленный ей выбор: за те мгновения каждого «утра», когда она стояла в пещере рядом с Гвенхиварой и не подходила к трону госпожи вслед за Джоанной, Бетти и Марианной. Она не знала, испытывает ли волшебный народец такие же страдания. Гвенхивара на эту тему не заговаривала, а Кейт не решалась её спрашивать. Гвенхивара не тратила слов на смертных женщин. Она отвечала на вопросы, но коротко, и только если считала, что ответ необходим. Она почти ничего не рассказывала о волшебном народце и ни разу не упомянула Кристофера Херона.

Кристофер должен был быть где-то под Холмом, в этом Кейт не сомневалась, но она так и не смогла выяснить, где его держат и что с ним происходит. Он ни разу не присутствовал на трапезах в большой пещере, ей же ни разу не удалось приблизиться к волшебному народцу настолько, чтобы подслушать, не говорят ли о нём. Госпожу она видела только на расстоянии, из дальнего конца залы; госпожа, в свою очередь, каждый «день» лишь бросала на неё взгляд, покончив с Джоанной, Бетти и Марианной. Четверо детей, которые приносили смертным пленницам еду, только стояли и смотрели на неё, как и на прочих; остальные же обращали на неё внимания не больше, чем на пустое место. От Джоанны, Бетти и Марианны помощи тоже ждать не приходилось. «Днём» их дурманили чары, «ночью» они спали так крепко, что Кейт не могла их добудиться.

Иногда ей удавалось извлечь из них несколько связных слов сразу после пробуждения, до прихода Гвенхивары, но в это время они всегда были осоловевшими и глупыми и по большей части лишь всхлипывали и жаловались на холод. От Бетти и Марианны она никакого толку не добилась. Светловолосая Джоанна оказалась более сообразительной и разговорчивой, но ясности в её словах не было. Как-то она заговорила о доме, где горел огонь в очаге и в колыбели спал младенец, но речь её звучала отстранённо и безразлично, будто она рассказывала не о том, что потеряла, а о приятном сне. Так же было и с той жизнью, которую она вела в Холме. Она не знала точно, куда их каждый день уводят из большой пещеры; там были прекрасные льняные полотенца, которые она стирала и развешивала сушиться, прекрасные белые льняные полотенца, прекрасные. Она не помнила, видела ли она высокого юношу со светлыми волосами, не похожего на прочих обитателей Холма. Может, и видела. А может, и нет. Так много всего было вокруг, и такого чудесного.

– Да, но что именно ты видишь? – в отчаянии спросила её Кейт одним «утром». По сравнению с Джоанной даже Рэндал, с его-то расстроенным разумом, казался ей светочем мудрости и понимания. – Ты видела, чтобы мимо тебя проносили миску с едой? Золотую миску с мясом, такую же, как наши? Он же должен что-то есть. Не могут же они морить его голодом.

– А, да, – ответила Джоанна. – Золотые миски выносят из комнаты с прекрасной голубой теплой водичкой, а затем заносят обратно. У меня есть золотая миска, и у тебя есть золотая миска, и у Бетти есть…

– Нет, нет, не эти, – перебила её Кейт.

Она знала наперечёт все миски, которые заносили в комнату с водой: четыре для смертных женщин, двадцать семь для госпожи и волшебного народца и одна бронзовая для твари из Колодца.

– Золото для служанок, дерево для господ, – в полузабытьи протянула Джоанна. – И одна бронзовая чаша для владыки земель в час его предсмертия.

– От кого ты это слышала?

– Не знаю, – Джоанна зевнула. – Но разве не прекрасно сказано? Прекрасно, прекрасно, прекра…

– Сейчас нет владыки земель. Та миска для кого-то другого.

– Значит, это неправда?

– Оно не может быть правдой.

Тем не менее, когда в тот «день» пришла пора мыть посуду, Кейт тёрла бронзовую миску медленно, поворачивая туда-сюда и внимательно рассматривая. Без сомнения, в неё клали варёное зерно с молоком и мёдом, которым питался народ Холма. Сделана она была не из золота, как посуда смертных пленниц, и никаких голов животных на ней не было, единственным украшением служил тонкий чеканный узор в виде птиц, которые падали в кольцо пламени и вновь взмывали из него. «Не может быть», – повторила она про себя. – «Не может…». И тут её осенило. Джоанна была права. Презрение к обычным человеческим удобствам и удовольствиям закладывалось в народ Холма с самого детства, с того возраста, когда они уже могли стоять в большой пещере и смотреть, как смертные женщины жадно жрут из дорогой и красивой посуды. Всё их племя, даже госпожа, ело из простых деревянных мисок. Для них, даже для самого странного их собрата, узорчатая металлическая посудина ни в коем случае не была отличительным знаком, с равным успехом им можно было бы предложить кашу в помойном ведре или ночном горшке. Такую миску можно было дать только смертному пленнику. Смертному пленнику… Кейт поставила бронзовую миску на её место и отошла к источнику, чтобы наполнить таз. Но не обычному смертному пленнику, не слуге и не посудомойке? Этого пленника кормили той пищей, которую волшебный народец почитал более достойной, и миска была более изящной, менее дорогой, не такой тяжёлой и без издевательских украшений. Гвенхивара всегда сама приносила её, точно так же, как и миску госпожи, и ставила отдельно от остальных, после деревянных, конечно, но и в некотором отдалении от четырёх золотых. Значит, смертный пленник пользовался определенным уважением, его отличали от всех прочих, словно он – по словам Джоанны – был владыкой земель в час предсмертия. Кейт могла представить лишь одного человека, к которому народ Холма стал бы так относиться, лишь одного. И он вряд ли находился где-то далеко. Гвенхиваре хватало нескольких минут для того, чтобы выйти в дверь в конце короткой части кашеварни и вернуться с миской.

Вот только как узнать, куда она сворачивала после того, как покидала комнату – налево к большой пещере или направо к тёмному