Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

– Не люблю сплетничать, но если хотите, чтобы я поклялся молчать, то пожалуйста.

– Достаточно будет, если вы просто дадите нам слово.

– С удовольствием даю.

– Вот и хорошо.

Движения Нортона обретают торжественную плавность. Он открывает ящик стола, достает камень, принесенный Паттерсоном, кладет его на стол и разворачивает мешковину. Потом протягивает Хирну увеличительное стекло и указывает на желтые прожилки.

– Можете посмотреть сами, о чем идет речь, – предлагает он.

Хотя Хирн еще молод, ему лишь недавно минуло тридцать, в жизни ему уже довелось видеть достаточно разочарований, чтобы с осторожностью относиться к любым новым попыткам вызвать у него воодушевление. Поэтому, беря в руки стекло и глядя на камень, он не желает удивляться, но все же невольно удивляется.

Он разглядывает камень, на секунду откидывается на спинку кресла, приоткрыв рот, потом снова наклоняется вперед и начинает изучать камень внимательнее.

– Вы уверены, что он настоящий?

– Уверены.

– Кто принес его?

– Скупщик, получивший его от индейца. Он рассказал, что камень был найден на Бычьем озере в Бесплодных Землях, в двух днях пути к северу от Белой реки.

– А если этот Скупщик соврал?

– Мы долго и подробно расспрашивали его, поэтому не думаем, что он лжет, а учитывая редкость и ценность награды, рассудили, что лучше проявить смелость и попытать счастья, чем колебаться и осторожничать.

– Компания знает?

– Уильям Локи, губернатор в Йорке, уже знает, а правление в Лондоне узнает, когда туда вернется следующий корабль с припасами. Что касается остальных, то вы отправляетесь на север на поиски медной руды. Если правду узнают посторонние, о порядке в форте можно забыть, поэтому лучше придерживаться этой выдумки.

Хирн трет пальцем сверкающие желтые прожилки, с трудом удерживаясь, чтобы не лизнуть их языком.

– Есть в этом какая-то странная красота, – говорит он. – Никогда подобного не видел.

– В самом деле. И, если верить Скупщику, там на севере таких камней много.

Нортон умолкает, давая Хирну возможность осмыслить эту прекрасную новость, потом берет лист бумаги из стопки, лежащей на столе, и протягивает ему.

– Прошу вас прочитать и подписать, – говорит он. – Если вы согласны присоединиться к нам, мы предлагаем твердое вознаграждение в двадцать фунтов сверх обычного годового жалованья. Половина сразу, половина – по возвращении.

Хирн читает контракт и подписывает его. Он понимает, что может попросить и больше, фунтов тридцать или сорок, и Нортон с Шоу, скорее всего, согласятся, ведь они уже открыли ему тайну и отступать поздно. Но решает не испытывать судьбу, потому что в этот момент, в момент принятия решения, думает не столько о добыче, сколько о великом приключении, которым станет ее поиск. Для него сам поиск значит намного больше, чем его объект, ибо, будучи организован тщательно и осмотрительно, при удачном раскладе избавит его от хандры и придаст утомительным зимним дням смысл и интерес, отсутствие которых столь болезненно. Он не уверен, что план Нортона приведет к успеху. Даже если Скупщик сказал правду, во время такого долгого и трудного путешествия могут не заладиться сотни вещей. Но, ждет их успех или нет, это предприятие означает движение хотя бы к какой-то цели, новые надежды и ожидания, а не бессмысленное хождение по кругу на протяжении месяцев по одной и той же наезженной колее.

Хоть сделка для него и не слишком выгодна, выйдя на стылый заснеженный двор после того, как контракт подписан, скреплен печатью и убран в стол, Хирн испытывает то кружащее голову предвкушение, которое посещало его в прежние дни перед каждым новым плаванием, когда корабль отдает концы и поднимает якорь. Это знакомое, но уже почти забытое чувство отрыва от земли, превращение надоевшей определенности в новые возможности далекого и неведомого будущего, захлестывает его, кружась и пенясь, словно зеленые волны могучего прилива.

Дэниел, отец Тома Хирна, был столяром и обойщиком в Халле, уважаемым человеком, достаточно дальновидным и состоятельным, чтобы выучить обоих своих сыновей в старой школе при церкви на Саут-Черч-Сайд рядом с рыночной площадью. С раннего детства все считали, что Том, закончив учебу, пойдет по стопам старшего брата Айзека и станет подмастерьем в мастерской отца, а Дэниел Хирн втайне гордился и радовался, что, когда придет время уйти на покой после долгих трудов, оставит после себя двоих умелых преемников, которые продолжат его дело. Однако, когда Тому исполнилось пятнадцать и пришла пора отложить перо и бумагу и взяться за долото и пилу, он, несмотря на самые искренние старания, так и не стал хорошим работником. Не дурак и не лодырь, он был послушным сыном и изо всех сил старался выполнять каждое поручение как положено, но вскоре стало ясно, что у него от природы нет способностей к столярному делу, и то, что его брат и другие работники, казалось, схватывали на лету, почти по наитию, ему приходилось показывать и объяснять по несколько раз, прежде чем он хотя бы немного начинал понимать.

Примерно в то же время, когда он со смирением осознал пределы своих возможностей как ремесленника, Том Хирн стал все чаще уделять часы, свободные от ежедневного труда, чтению книг и все больше увлекался религией. Каждое воскресенье его семья ходила в церковь Святой Троицы, платила десятину и молилась. Ребенком Том никогда не подвергал этот обычай сомнению, но по мере перехода от юношества к взрослой жизни, начав читать и предаваться глубоким размышлениям, он увидел в Евангелии и послании Христа не приятное дополнение к шумной и благополучной жизни, а скорее призыв отвергнуть все это ради решения более глубоких и насущных проблем души. Во время вечерни, сидя при свете свечей, глядя на бледные крупицы опилок, усыпавшие его ботинки и штаны, чувствуя, как болят мышцы после дневных трудов в мастерской, слушая, как голоса хора взмывают и парят в воздухе, он чувствовал в груди странную смесь страха и радости, как будто мир, дав трещину, открывал ему не то же, что видели другие, а свою истинную сущность. Не раз, становясь на колени для молитвы, он начинал дрожать, и к глазам подступали слезы от внезапно нахлынувших новых переживаний и растущего острого и ясного ощущения вездесущего величия, непознаваемого и неописуемого.

Поначалу эти чувства приводили Хирна в смятение. Он понимал, что чем-то отличается от своих друзей, которые с первых шагов зрелой жизни с готовностью бросались навстречу мирским удовольствиям и тревогам, но не знал, что эти отличия означают и куда могут его привести. Лишь когда молодой викарий Уильям Кэр обратил внимание на его растущую набожность и, проявив к