Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

нему интерес, стал вовлекать в разговоры после молитв, а потом одалживать книги и памфлеты, Хирн начал представлять себе, что его жизнь может пойти по совсем иному пути, чем тот, который отец предначертал ему с самого рождения. Но и после этого понадобилось еще полтора года усилий в мастерской, раздрая в голове и ночного самокопания, медленного чтения и долгих дебатов с Уильямом Кэром о природе и обязанностях истинно христианской жизни, прежде чем Том Хирн набрался смелости и уверенности однажды вечером, когда вся семья собралась в гостиной, объяснить родителям, что вместо профессии столяра, к которой они готовили его, хотел бы подготовиться к посвящению в духовный сан. Поначалу отец злился и досадовал, обвинял его в сумасбродстве и неблагодарности, и лишь после долгих упрашиваний и мудрых и нежных слов жены успокоился и понял, что, хоть он и никогда не думал о духовной карьере для своего сына, появление священника в семье могло бы стать поводом для гордости и даже принесло бы ему известность в городе.

В конце концов, после долгих задушевных разговоров и переговоров, включая переписку с епископом и бывшими наставниками Уильяма Кэра в Оксфорде, в семье решили, что для подготовки к ставленническому экзамену Том отправится на три года в Йорк, где будет жить и учиться у преподобного Мэтью Тейлора, слывшего не только корифеем богословия, но и добросовестным и усердным священником. Там, под руководством Мэтью Тейлора, вера Тома Хирна стала еще более истовой. Чем больше юноша читал и понимал Священное Писание и историю Церкви во всех ее многочисленных формах, тем больше в нем крепла уверенность, что он выбрал правильный путь и никакая сила в мире не сможет увести его с этого пути. Яркие неземные ощущения, которые он впервые испытал во время вечерней службы в церкви Святой Троицы, сменились более умеренным, но постоянным ощущением благодати и блаженства, и нередко, занимаясь повседневными делами, будь то помощь в церкви, посещение прихожан или учеба в уединенной комнате на чердаке, Том Хирн ощущал текущую сквозь него любовь Господню, чистую и нежную, словно лучи утреннего солнца, проникающие сквозь яркие стекла витражей.

Хирн прожил в доме Мэтью Тейлора уже почти два года и стал почти что членом его семьи, знакомым всем прихожанам церкви Святого Катберта, когда произошли события, поколебавшие, а потом и вовсе разрушившие веру, которую он уже начинал считать великой и несокрушимой. Однажды утром из дома пришло письмо с известием, что его мать и младшая сестра Эстер, которой было всего девять лет, внезапно слегли с лихорадкой и врачи не уверены в их выздоровлении. В тревоге он поспешил на ближайшем дилижансе в Халл, но, прибыв к дому на Блэкфрайаргейт, узнал, что опоздал. Вид их тел, лежавших рядом на невысоких кроватях, словно две надгробные статуи, с ввалившимися глазами и серыми губами, неподвижные и безжизненные, ужаснул его. Почти столь же ужасен был и вид его отца. Обычно крепкий и энергичный, он обмяк в кресле, закрыв лицо руками, и со вздохами и стонами жаловался на жестокость судьбы. Позднее в тот же день брат отвел Тома в сторону и рассказал, что произошло – как быстро и безжалостно налетела болезнь и как врачи, несмотря на все усилия, оказались беспомощны.

– Не понимаю, Том, – сказал Айзек. – Что-то здесь не так. Зачем Господу забирать их так внезапно?

В смятении Хирн не мог ничего сказать, но, снова взглянув на брата, понял по выражению лица и по жалобному и умоляющему взгляду, что вопрос в самом деле его волнует и что Айзек жаждет получить от него ответ.

Весь остаток времени в тот свой приезд, в период до похорон и в долгие дни после, когда друзья и родные в траурных одеждах навещали дом и боль утраты то отступала, то снова накатывала по мере того, как они забывали о своем горе, вспоминали снова и вновь то забывали, то вспоминали, словно ходя в оцепенении по кругу, Том Хирн старался, как умел, играть ту роль, которой ждали от него брат и отец. Он покинул дом, порвав с семейной традицией, и посвятил себя духовной жизни, поэтому теперь, в час беды, несмотря на молодость, они видели в нем естественного утешителя. В моменты, когда горе и смятение становились невыносимыми, именно к нему они обращались за ободрением и мудростью. Преподобный Хорсфилд, пастор церкви Святой Троицы, советовал им не терять веры и не впадать в отчаяние, но его слова, пусть и сказанные из лучших побуждений, оставались всего лишь словами. В то же время Том, как ему не раз говорили, был живым свидетельством того, что даже среди несчастий такая вера возможна.

Хирну было всего двадцать, он еще не принял духовный сан, и нести на своих плечах свалившийся на него груз было нелегко. Но он взял его на себя с готовностью, даже с гордостью, и лишь позднее, вернувшись в Йорк и попытавшись снова вести привычную жизнь в трудах, молитве и учебе, он осознал, что, играя роль, притворялся намного более уверенным, чем был на самом деле, и, пользуясь верой всего лишь как инструментом, настолько истощил ее запас, что уже не мог обрести в ней то утешение, которое давал отцу и брату. Вернувшись в комнату на чердаке, снова открывая книги и читая строки, которые прежде казались такими дорогими, трогательными и бесконечно мудрыми, он, к собственному смятению, видел в них лишь хрупкие построения, призванные скрыть ужасные истины о человеческих страданиях и смерти.

В то же время, когда его вера начала постепенно слабеть и рушиться, пришла новая волна скорби по матери и сестре, намного более сильная, грозя захлестнуть его с головой. Мысль о том, что их невинные жизни растворились во тьме, ошеломила и испугала его, и он не мог найти оправдания ничтожности и бессмысленности такой судьбы. По мере того, как оба этих чувства – сомнения и скорбь – складывались вместе и усиливались, он совсем упал духом и начал погружаться в меланхолию. Столкнувшись с явным и грубым фактом смерти и не имея возможности укрыться за непроницаемым щитом веры, он не видел в собственной жизни ни ценности, ни смысла. Простые радости и удовольствия больше не трогали его, и, хотя Том и продолжал исполнять обычные обязанности, навещая больных и работая с детьми в воскресной школе, все чаще он ощущал себя самозванцем и шарлатаном. Вместо того, чтобы по вечерам ложиться спать или читать книги, он часами бесцельно бродил по городу или лежал в постели,