Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Идем, — сказал я.

— Гечун, командуй ротой! — крикнул Добрин. — Мы с Анатолом пошли в поселок. Дик, Август, за мной!

Я взял винтовку. Добрин шел впереди.

— Церинь серьезно ранен? — спросил Август.

— Пожалуй, да.

— Жаль парня. Но могло быть и хуже.

— Конечно.

От поселка тянуло едким дымом. Горело несколько домов. Пламя уже лизало красную черепицу и побеленные трубы. Одна крыша провалилась у нас на глазах, метнув к небу сноп горячих искр. Над грудой развалин и пепелищем угрюмо вздымалась колокольня с позеленевшим колоколом. И вдруг он покачнулся, загудел...

— Ты смотри! — воскликнул Дик. — Звонят!

— Какой-нибудь сумасшедший, — сказал я.

— А может быть, молодчики из пятой колонны, — предположил Добрин. — Подают фашистам сигнал.

— Возможно, — согласился Август.

Но в тот же момент раздался оглушительный грохот, и церковь взлетела на воздух. Башня покачнулась, накренилась и рухнула в серые клубы дыма.

— Боеприпасы. Там были боеприпасы, — почему-то прошептал Август. — Нам нечем стрелять, а тут взрывают...

— Откуда ты знаешь! — выпалил Дик. — Вот дойдем, увидим.

Будто сговорившись, мы сняли с плеч винтовки, щелкнули затворами.

— В цепь! — скомандовал Добрин.

Крайние дома были уже близко. Дым заволакивал кривые улочки.

— Где они могут быть? — гадал Добрин.

— Пошли на площадь! — сказал я. — Наверное, в поселковой управе.

Управа стояла как раз напротив взорванной церкви. Под ногами неприятно скрежетало битое стекло. Дверь была сорвана с петель, я толкнул ее ногой и вошел в коридор.

— Руки вверх! — крикнули по-испански.

Я увидел перед собой дула винтовок и поднял руки. Сначала мне казалось, что это просто недоразумение, что сейчас же все объяснится. Но нет, передо мной стояли вооруженные молодчики из пятой колонны.

— Назад! — успел я крикнуть товарищам, прежде чем меня схватили, свалили и заткнули рот.

— Заткнись, паскуда! — кто-то злобно прошипел над ухом и пнул прикладом в бок. — Мокрого места не останется, если будешь орать!

По мне пробежали чьи-то сапоги. С улицы донеслись выстрелы и взрывы ручных гранат. Двое подхватили меня за локти, словно мешок, вволокли в какую-то комнату, бросили на пол и захлопнули дверь.

Это была камера, обычная камера с решеткой и голыми стенами. У стены на койке, завернувшись в плащ, лежал человек. Лежал он ко мне спиной, потом медленно обернулся и едва слышно произнес:

— Это ты, Анатол?

— Борис!

— Тише! Где остальные?

— Мы пришли за вами.

— Напрасно. Они ночью всех перебили. Наши до последнего держались в церкви, пока ее не взорвали. Фашисты уже здесь?

— Пока нет, Борис. А рота на старом месте.

— Это хорошо, — и он облегченно вздохнул. — Им надо поскорей уходить, а то попадут в окружение.

— Они нас в беде не оставят, — сказал я. — Они постараются выручить нас.

— Напрасно, — прошептал Борис. — Сами попадут в ловушку. Этих бандитов немного, но они хитры.

Я поднялся, подсел к Борису.

— Ты ранен?

— Как видишь.

— Куда?

— В спину. Ноги парализованы. Осколком бомбы... — Он дотронулся рукой до живота. — И здесь, наверное, осколок. Боли ужасные.

Я приподнял подол рубахи. Все тело было в крови, но я постарался его успокоить:

— Ничего страшного. Кажется, слегка задет позвоночник.

— Нет, осколок прошел дальше, — сказал он. — Все нутро грызет. Да теперь уж все равно конец.

— Не вешай головы, еще не все потеряно!

— Разве я когда-нибудь вешал голову?

— И теперь не надо. Где Савич, Попов?

— В соседней камере. Тоже попались... А из штаба бригады почти все погибли. Кое-кто укрылся в церкви.

— Ее взорвали у нас на глазах. А этим мерзавцам от своих же здорово досталось.

— Да, бомбили крепко. Уцелела небольшая горсточка, но она пока держится, ждет фашистов. Интересно, как дела на фронте...

На улице завязалась отчаянная перестрелка. За окном с грохотом упала водосточная труба, и я невольно вздрогнул.

Борис лежал с закрытыми глазами, стиснув зубы, тяжело дыша.

— Борис!

Он не ответил.

— Борис, ты меня слышишь?

Он молчал. На лбу его выступили капельки пота. Только теперь я понял по-настоящему, что жизнь Бориса на волоске. Была бы под рукой санитарная машина, возможно, его удалось бы спасти... Но что происходит на улице? Кто в кого стреляет?

В коридоре раздался грохот. Ручная граната. Дверь камеры обдало осколками. Потом торопливые шаги.

— Анатолио! — крикнул кто-то, и я узнал голос Добрина. Подбежав к двери, я забарабанил в нее кулаками.

— Мы здесь! Откройте! Мы здесь...

Несколько дружных, сильных ударов — и дверь поддалась. Вместе с нею в камеру ввалился Дик.

— Анатолио! — Он бросился ко мне на шею. — Ты жив! Скорей, нам надо бежать!

Он тянул меня к двери. В камеру влетели Добрин и Саука.

— Чего ждешь, Анатол, скорей! Мы заняли поселок. Но времени в обрез. Сюда мчится итальянская моторизованная часть.

— Борис! — крикнул я.

Борис открыл глаза и через силу улыбнулся.

— Он тяжело ранен. Его надо спасти!

Дик выбежал из камеры и скоро вернулся в сопровождении солдат. Они где-то раздобыли носилки.

— Несите его в горы! Только осторожно! Иначе он погибнет! — наказал я.

— Попов... Савич... — прошептал Борис, когда его выносили из камеры.

Тем временем Рубэн отыскал в кармане убитого фашиста связку ключей и отпер все двери. С Поповым и Савичем мы встретились в коридоре. Разговаривать не было времени.

— Скорей, скорей! — торопил Добрин.

Мы вышли на улицу. Поселок все еще горел, но пожар затухал понемногу. На окраине застрочили первые фашистские пулеметы.

Мы покинули поселок, пересекли дорогу и двинулись в горы. Дик со своим отделением нес Бориса. Я пытался их нагнать, но они шли удивительно быстро.

За первым холмом они остановились отдохнуть, в небе загудели самолеты, и они, подняв носилки, скрылись в кустарнике. Я обернулся. Рота растянулась длинной вереницей, но все держались в строю. Отступление прикрывал Кароль Гечун со своими ребятами.

Шли долго и быстро, стараясь подальше забраться в горы. Сопротивляться было бесполезно,