Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

За маленьким пограничным городком по обе стороны шоссе тянулся ровный луг. Справа длинными рядами стояли санитарные, а слева — боевые машины и орудия. Среди стволов я увидел Адама Огриня с его ребятами. Они тоже сдавали оружие.

— Адам! — крикнул я.

Огринь пробился сквозь ряды конвоиров и пожал мне руку.

— Ну что, передышка? — сказал он, как всегда, улыбаясь.

— Передышка.

— А где Борис?

— Там, — кивнул я назад, и он меня понял.

— И я своих недосчитался. Ничего, выше голову!

— Разве у меня опущена?

Он усмехнулся.

— Вот и хорошо! У нас тоже. Вот стволы, правда, опущены. До тех пор палили, пока не погнулись. А в остальном — порядок.

— Где раздобыл пушки?

— На дороге подобрали.

— Молодцы!

— Ну, мне пора, — сказал Адам. — В долине встретимся.

Он побежал к своим ребятам, а я теперь все поглядывал на вереницы санитарных машин. Может, в одной из них Росита Альварес или Хаим Берман? Рука у Яна Цериня до сих пор была перевязана кое-как. Сквозь шинель просочилась бурая кровь.

Вместе с Церинем я подошел к жандарму, сказал, что я врач и хочу сделать перевязку товарищу. Жандарм что-то резко ответил, но пропустил.

— Мы можем отстать, — забеспокоился Церинь.

— Ничего, догоним. На машинах догоним.

Мы ходили от машины к машине, всюду расспрашивая о Росите Альварес.

— Анатолио! — донесся откуда-то хриплый голос Бермана.

— Хаим! — радостно вскрикнул я.

Он уже обнимал меня.

— Где остальные?

— Только что пришли.

— В лагерь?

— В какой лагерь?

— Концлагерь... Под Перпиньяном французы настроили концлагерей, — ответил Берман. — В один из них и нас упрячут.

— Неужели? — воскликнул Церинь.

— Как пить дать, — ответил Берман. — Но что у тебя с рукой?

— Так, не повезло.

— Ему надо сделать перевязку, — сказал я.

Берман распахнул дверцу своей машины.

— Полезай! Медикаменты еще есть.

Это был новый, просторный и светлый автомобиль.

— Где Эндруп? — спросил Берман.

— Ему совсем не повезло, — сказал Церинь.

— Бедняга, — вздохнул Берман, разрезая скальпелем рукав рубашки Цериня. — Хороший был командир.

— Хорошим всегда не везет, — философски заметил Церинь.

— А как Росита Альварес? Ты нашел ее? — набросился я на Бермана.

— Прости, Анатол, я нашел ее, но только вчера у самой границы.

— Вчера? А письмо передал?

— И письмо и приветы, — ответил Хаим. — И тысячу поцелуев в придачу.

— Кто тебя просил?

— Мое сердце, — ответил Хаим. — Что у вас произошло? Она так горько плакала.

— Ничего ты не понимаешь, — отрезал я. — Она плакала из-за родителей.

— Да нет же, о тебе! — воскликнул Хаим. — Плакала и все расспрашивала о тебе, а что я мог ей ответить... Сам ничего не знал.

— Где она?

— Где-то здесь.

— Один управишься?

— Да постой, помоги. Никуда она не денется.

Я торопил его, и все же мы освободились только через час. Чуть ли не силком уложили Цериня в машину и отправились на розыски Роситы. Хмурая, усталая, она сидела в кабине и, взглянув, не узнала меня. У меня была густая борода, а после тяжелых переходов я сильно хромал.

— Росита, вы не узнаете меня?

— Простите, нет...

Берман стоял рядом и улыбался.

— Анатолио Скулте.

Росита тихо вскрикнула, выпрыгнула из кабины и стала целовать меня на глазах у Хаима. Он смутился, отвернулся и ушел.

— Я так волновалась за вас, — говорила она со слезами на глазах. — Это были ужасные дни.

— Да, ужасные, — ответил я.

— Откуда такая борода?

Я взял ее руку и приложил к заросшему рубцу.

— Бедненький, — сказала она с нежностью. — И хромаете?

— Немного, просто еще не привык, — произнес я, словно извиняясь. — Родители шлют вам привет.

— Спасибо, я получила от мамы письмо, — едва слышно промолвила Росита. — Совсем недавно. Раньше всегда писал отец...

— Он был болен, — сказал я.

Росита всхлипнула.

— Отец... Он повесился... В саду... Мама осталась одна, я теперь тоже одна. Что мне делать, Анатолио?

— Будем жить, — сказал я. — Надо жить. Борьба продолжается. Отец советовал тебе остаться во Франции.

Росита горько усмехнулась.

— Здесь? В концлагере?

— Почему в концлагере? Здесь живет много испанцев.

— Нет, Анатолио, — сказала Росита. — Нас всех загонят в концлагерь. Всех до одного. И тебя и меня. Остается одно — бежать. Но куда? В Италии фашизм, в Германии фашизм, в Испании фашизм. В Португалии фашизм. Швейцария? Но как? — Она помолчала. — Почему они гонят нас в концлагерь? Разве мы преступники? Мы боролись за свободу. Разве это преступление?

Я молчал. Что я мог сказать? Она была права: нас встречали, словно преступников. Раньше Францию пугала свобода Испании, и она закрыла границу. Теперь она боялась борцов за свободу и спешила упрятать их в концлагеря. Да, сейчас было рано думать о бегстве. Все пути закрыты. Один-единственный свободен — в концлагерь...

— Росита, ты поедешь или пойдешь пешком?

— Поеду, — сказала она, немного успокоившись. — Как только составят колонну, мы тронемся. Это не близко, едемте с нами. Нас только двое: я и шофер.

— Хорошо, Росита, я поеду с вами.

Пока составляли колонну, я успел сходить к Берману и Яну. Церинь чувствовал себя гораздо лучше и все время спрашивал, куда его повезут.

— Наверное, в госпиталь, — сказал Берман.

— А потом?

— В концлагерь, — ответил я.

— Сейчас в Латвии снег, — опять размечтался Ян Церинь. — Друзья на лыжах бегают, нас, наверное, вспоминают. Им и в голову не придет, что в свободной Франции борцов за свободу сажают в концлагерь. Свободная Франция! — горько усмехнулся он.

Его подбородок, обросший светлым пушком, странно вздрагивал.