Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

Разболелась моя раненая коленка. Наверное, бандиты саданули по ней прикладом или каблуком. К обычной боли я успел привыкнуть, но теперь казалось, туда вогнали гвоздь. Я скакал, спотыкаясь о камни, и припадал на больную ногу. Далеко в горах устроили привал. Дик и его ребята остановились первыми, осторожно поставив на землю носилки с Борисом.

Дик, чем-то взволнованный, бежал нам навстречу.

— Малыш! Малыш! — кричал он. — Малыш!

— В чем дело?

— Борису плохо. Он бредит. Скорей!

Позабыв о своей коленке, я побежал. Вокруг носилок толпились солдаты. Борис был бледен, губы плотно сжаты, большие руки сложены на груди.

— Отойдите, — попросил я. — Оставьте нас одних... вдвоем... Идите, идите...

— За мной! — скомандовал Микола Савич, и все отошли в сторону за скалы.

— Борис... — прошептал я, но он не отвечал. — Борис...

За горами, там, где лежал покинутый нами поселок, громыхала артиллерия и трещали пулеметы.

— Борис...

Где-то бомбили, вздрогнули скалы.

— Борис...

Я взял его руки, они были холодные.

— Борис! — почти крикнул я.

Он не ответил. Моя борода теперь касалась его лица, и я прошептал:

— Борис, дружище, что с тобой? Борис!

Со стороны Средиземного моря донесся оглушительный раскат. Наверное, взлетела на воздух какая-нибудь крепость или склад с боеприпасами.

— Борис...

И потом я крикнул изо всех сил:

— Борис!

Загремели камни. Кто-то подбежал ко мне.

— Борис!..

На плечо легла чья-то рука.

— Не надо, Малыш. Не надо...

— Он умер, Дик.

Где-то снова бомбили. Мне казалось, что даже носилки, на которых лежал Борис, дрогнули.

— Не надо, — уговаривал Дик. — Утри слезы... Тут уж ничем не поможешь...

Вокруг собрались те, кто остался в живых. Ян Церинь с раненой рукой на весу стоял у изголовья носилок, зажав пилотку под мышкой. Ветер играл его льняными волосами, а лицо в веснушках было сурово и грустно. Все стояли, обнажив и склонив головы. Дик всхлипывал.

— Надо похоронить, — негромко произнес Попов. — Анатол, ты выбери место...

Смуглые руки подняли носилки. Я шел впереди. Шел в горы. Борис должен покоиться там, откуда видны Пиренеи. Он должен видеть горы, которые когда-то мы перешли. Он должен покоиться там, откуда хорошо видны перелетные птицы, которые летят к нему на родину. Он должен покоиться там, где мы с маленьким Анатолом и Сподрой сможем его найти, когда Испания станет свободной. Он должен покоиться там, где ничьи грязные руки не потревожат его сон...

В долине грохотали орудия. В небе выли самолеты. Моторизованные части ломились вперед. А мы медленно, с торжественной неторопливостью поднимались в горы...

И тогда неожиданно зазвучала валторна. Нет, пожалуй, она не звучала — рыдала, роняя звонкие слезы на твердый гранит, на спекшиеся комья красной глины и гладкие глыбы камня. Словно звонкая капель, эти звуки рассыпались в вечнозеленых твердолистых зарослях, в густых кронах кедров, и мне даже казалось, в миндальных садах Каталонии, садах, истерзанных пулями захватчиков. Вместе с валторной всхлипывали горы, и серебристые облака в вышине, и берега рек, укрытые олеандром, и долины, по которым проносились разгоряченные стальные машины врага. Но мы не спешили. Валторна трепетала и рыдала, как живая.

У подножья островерхой скалы, вздымавшейся к небу, словно пирамида, мы вырыли могилу и в нее опустили тело нашего друга и командира. Люди подносили и укладывали каменные плиты. Когда все было закончено, мы еще раз в молчании склонили головы.

Никто не сказал ни слова. Смолк и плач валторны. Поднялись тридцать винтовочных стволов. Тридцать последних патронов, прогремев единым залпом, были последним приветом нашему товарищу. Тридцать последних патронов были последним приветом Испании.

Тридцать последних патронов...

И тридцать убитых горем фигурок поплелись по склонам к французской границе...

Дорога была запружена беженцами, повозками, машинами. Женщины несли детей, мужчины — огромные корзины со скарбом. В придорожных канавах валялись поломанные телеги с рассыпавшимся добром, порванные пуховые перины. На затухающих кострах еще дымились котлы с нехитрым варевом. Нескончаемой вереницей катили в гору переполненные санитарные машины, пустые продовольственные фургоны, грузовики с зенитными пулеметами, к которым не было патронов, орудия, для которых уже не было снарядов, агитавтобусы с молчавшими громкоговорителями, автомобили с мощными прожекторами... Шли войска с простреленными знаменами. Весь этот многотысячный поток машин, повозок, людей двигался медленно, нехотя, будто бы делая над собой усилие. По обе стороны дороги угрюмо шумел лес, а вершины Пиренеев, закутавшись в снега и тучи, настороженно молчали.

После ночлега в горах рано поутру мы повстречали то, что осталось от польской и чешской рот, которыми командовал Максимов. Высокий Максимов заметно сник, ссутулился. Он весь оброс, был бледен и худ. Мы ни о чем их не спрашивали, они нас тоже. Все было ясно без слов. Когда Попов рассказывал про Бориса, Максимов как-то странно мотнул головой и произнес задумчиво:

— Да, жаль Борьку, жаль...

Мы надели на древко свое старое боевое знамя и передали его Максимову. Граница была уже рядом. Там находились представители республиканского правительства. Мы остановились. Максимов, комиссар Попов перед строем поцеловали знамя и вручили его представителям правительства. Сзади подходили новые части, и нам пришлось отойти.

Граница.

Французские жандармы в черных плащах, с карабинами. Рослые, темные стрелки-сенегальцы в хаки. Репортеры, фотографы. Вздохи, ухмылки, вызывающие выкрики. Злобной радостью сияющие лица и печально склоненные головы.

Граница. На пограничном столбе надпись: «Франция».

Мы сняли с плеч винтовки. Слева от дороги лежала огромная груда оружия, по большей части старого, поржавевшего в дождях и окопной грязи. Почти три года оно переходило из рук в руки, повидало Мадрид, виноградники Малаги, снега Гвадаррамы, студеные горы Теруэля, обагренную кровью Сьерра-де-Кабалью на Эбро и цветущие миндальные сады Каталонии. Теперь эти винтовки и карабины после долгих жестоких боев лежали вплотную друг к другу, как солдаты в братской могиле.

В эту мертвую груду мы уложили свои винтовки. И, прощаясь с ними, спрашивали себя: «Надолго ли?»

Подгоняемые жандармами и стрелками-сенегальцами, мы опять построились в колонны и под усиленным конвоем стали спускаться в долину. Перед нами в голубеющей дымке лежала Франция. Вспомнился Париж, Лион, Монпелье, Каркассонн и тайные тропы в горах. Вспоминался рассвет в Пиренеях, когда я сидел на гранитной