Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Ничего, перемелется. Прежде всего спокойствие, спокойствие и еще раз спокойствие...

Колонну сформировали через несколько часов. Мы с Роситой сидели в машине друг против друга и без умолку говорили.

— Где ваши? — спросила она.

— Теперь, наверное, далеко. Когда их нагоним, я сойду.

— Останьтесь со мною!

— Не могу.

— Прошу вас, останьтесь! — молила Росита. — Мне страшно одной.

Машины ехали медленно, словно в похоронной процессии, — вся дорога была запружена. Шофер беспрестанно гудел и часто нажимал на тормоза. Я нервничал, таким черепашьим шагом было трудно догнать товарищей.

— Куда вам спешить? — сказала Росита. — Хоть наглядимся напоследок на вольную природу.

Из окон открывался изумительный вид на Пиренейские долины, и Росита, задумчиво глядя вдаль, спросила:

— Как выглядел наш Карлет?

— Он был очарователен, — ответил я. — Еще краше, чем в первую нашу встречу.

— Тогда была зима, январь.

— А в этот раз — осень. Но Магро такая же быстрая, звонкая.

— А сад?

— Он весь был усыпан плодами.

Росита вздохнула.

— Некому собирать, а теперь и подавно... Я даже не знаю, где похоронен отец...

— Мы с ним долго тогда говорили.

— Что он говорил?

Я передал ей наш разговор. Она расплакалась.

— У меня был чудесный отец, правда? Умный, добрый...

Чтобы переменить разговор, я сказал:

— Росита, не сердись на меня за те слова, в гостинице... Поверь, я не хотел. Я...

— Ерунда, — усмехнувшись, перебила Росита. — Это было даже к лучшему. По дороге домой я разругала себя и приняла решение... Конечно, я бы никуда не уехала, если бы знала, что могу потерять отца. А теперь...

Она замолчала.

— Что же теперь?

— А теперь я всю жизнь отдам Испании, всю свою жизнь! — воскликнула она горячо. — Нет в моей жизни более великой цели.

— Более великой и быть не может, — сказал я.

— Они надеются, — продолжала Росита так же запальчиво, — что, обескровив испанский народ, добьются победы. Но наш народ соберется с силами и снова поднимется. И снова будет бороться. Еще отважней и решительней. И победит, поверьте мне, победит.

— Я верю.

— Вот и хорошо, Анатолио! Нам надо держаться. Впереди, наверное, трудные дни. Нас упрячут за колючую проволоку. Но мы вырвемся на свободу. Мы станем свободны. Народ поднимется и победит...

— Центр еще держится, — сказал я.

— Зачем обманывать себя, Анатолио? Республика победит, только не сейчас. Сейчас все кончено. Но знамя республики остается. Оно обагрилось народной кровью. Когда-нибудь оно станет победным знаменем. На веки вечные...

Машину снова задержали — проходила колонна. Я выглянул в окно. Это были мои товарищи.

— Росита, мы должны расстаться, — сказал я. — Там мои друзья, я сойду.

Мы смотрели в глаза друг другу.

— Хорошо, Анатолио, — наконец прошептала она. — Ничего не поделаешь. Жаль, что так скоро пришлось расстаться. Не сердитесь на меня... Я тебя очень...

Я поднес к губам ее прохладную руку.

— Что бы тебе оставить на память, Росита? Просто беда, у меня ничего нет.

— Ты оставишь прекрасное воспоминание о себе, — сказала она, тепло улыбнувшись. — Что может быть лучше?

Только тут я вспомнил, достал из кармана комочек марли и протянул его Росите.

— Возьми! Это осколок, сваливший меня однажды в лихую ночь на Южном фронте.

Она развернула марлю и вынула осколок.

— Какой огромный! Он же мог тебя убить. Спасибо...

Росита прильнула ко мне. Я поцеловал ее и стал прощаться.

— Прощай, Росита. Может, еще встретимся. Я никогда не забуду тебя. До свидания!

Я спрыгнул на дорогу, Росита со слезами на глазах стояла в раскрытой дверце санитарной машины...

— Анатолио, я разыщу тебя!

Мы шли весь день, всю ночь и только под утро достигли концлагеря. Это была огромная песчаная пустошь на берегу Средиземного моря, где за колючей проволокой к нашему прибытию уже находилось несколько десятков тысяч заключенных. По краям этой пустоши торчали башенки с прожекторами и сенегальцы с пулеметами. Что-то покрикивая, гарцевали на конях жандармы.

С вершин Восточных Пиренеев дул холодный ветер. Чтобы хоть немного согреться, я зарылся в песок, и ветер сыпал на меня миллионы песчинок, постепенно укрывая, словно теплым одеялом. Мимо шагали чьи-то усталые ноги, но я их не видел. Я не слышал и выкриков жандармов, топота конских копыт. В ушах снова и снова звучали слова, все те же слова:

— Жаль, что так скоро пришлось расстаться...

Эти слова мне сказала Росита Альварес? Да, она. Но потом я расслышал голос Альбины Пинедо, и она говорила:

— Жаль, что так скоро пришлось расстаться:

А потом говорил и профессор Альварес, Борис Эндруп, другие, и все они повторяли все те же слова:

— Жаль, что так скоро пришлось расстаться.

Потом в пустынных горах под цветущим миндальным деревом зарыдала валторна. Траурный марш? Я прислушался. Это была песня. И я отчетливо расслышал слова этой печальной песни:

— Жаль, что так скоро пришлось расстаться...

Айзсарги — члены военизированной организации, на которую опиралась диктатура Ульманиса.

«Перконкруст» — профашистская организация в буржуазной Латвии.

Леттоны — привилегированная националистическая студенческая корпорация в буржуазной Латвии. Зеленый, синий, золотой — цвета их эмблемы.

Ванадзинь в переводе означает ястребок; звирбулис — воробей.

Здравствуйте, товарищи! (исп.)

До встречи, товарищи! (исп.)

Вперед, интербригада!

Выше знамя солидарности! (нем.)

Мы победим! Они не пройдут! (исп.)

Да здравствуют солдаты свободы! (исп.)

Да здравствуют интернационалисты! (исп.)

Они не пройдут! Мы