Том 2. Рассказы - Жан Грива
Пабло Неруда не мог скрыть удивления, он хмурился.
— Если б я не знал, что муж твоей сестры, сеньор Монтесино, мэр Гранады и социалист, сумеет оградить тебя от неприятностей и обеспечить твою безопасность, я бы тебя ни за что не отпустил. Но раз ты твердо решил... что ж, езжай, привет от всех нас родным. Доброго пути, Федерико!
Из-за стола поднялся поэт Мартинес Надалья.
— Я приду проводить тебя. Достану билет на Андалусский экспресс, можешь не беспокоиться.
— В спальный вагон. Спасибо, друг! Очень тебе признателен.
Темные пасти улиц по-прежнему пыхали жаром. Кафе и бары улицы Алкалы все еще гудели, словно потревоженные осиные гнезда. По тротуарам своей профессиональной походкой — вихляя задами и всем улыбаясь — прогуливались уличные девицы. Как обычно, парами, прохаживались жандармы с карабинами на плечах, скуки ради отпуская перченые замечания.
Лорка, совершая этот привычный для себя путь, думал лишь об отдыхе, о сне, о том, чтобы послезавтра свежим и отдохнувшим предстать перед родными. Вспоминались обрывки вечерних разговоров, голова слегка шумела от выпитого вина. «Это, пожалуй, даже хорошо, — подумал он. — Вино — отличное снотворное».
В тот вечер он долго не мог заснуть, все ворочался с боку на бок. Когда-то в детстве мать его, донна Висента, убаюкивала такими словами: «Спи, голубок, спи! Сон запутался в шерстке звездной медведицы. Но скоро слетит к тебе на легких крыльях. Спи, голубок, спи!»
И наконец сон слетел, на этот раз, однако, словно ворон с черными, зловещими крыльями. Федерико приснился недавний случай, из той поры, когда он со студенческой театральной труппой «Ла Барака» находился в Кастилии. После очередного представления все отдыхали, а его донимала бессонница. На рассвете он встал, решил прогуляться и забрел в огромный парк, посреди которого стоял средневековый замок, вернее, его развалины. Лорка присел на разбитый пилон, остро переживая свое одиночество. И вдруг на газоне парка — это было как чудо! — появился белый ягненок и принялся жадно щипать зеленую росистую травку. Приглядевшись, в гуще кустарника Лорка заметил овечье стадо, от которого отбился ягненок. И тут произошло нечто ужасное. С хриплым диким рычанием и хрюканьем невесть откуда выскочили черные остервенелые кабаны, в мгновение ока окружили отбившегося от стада ягненка, растерзали его в клочья и тут же сожрали. Жуткая сцена потрясла поэта. Он воспринял ее как предвестье надвигающейся беды. Лорка поспешил вернуться к своим спутникам, разбудил их и настоял на том, чтобы все немедленно покинули это гиблое место...
Сон его был полон кошмаров — повторение пережитого, только острее, более зримо, чем виденное наяву. Лорка проснулся в поту, сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Над крышами и башнями Мадрида чуть теплилась заря, но он поднялся, умылся и стал собираться в дорогу, хотя спешить было некуда. Страшный сон так подействовал, что Лорка ощутил необходимость чем-то заняться, снять возбуждение, отвлечься от донимавших его мыслей.
И Федерико принялся разбирать папки с давнишними набросками, литературными заготовками. Неизвестно, сколько бы еще эти папки пролежали нетронутыми, если б не ночные кошмары... Это хранилище рукописей друзья Федерико назвали винным погребом, где бродит вино его поэзии.
С увлечением он проработал до полудня, когда пришел Мартинес Надалья с билетом в спальный вагон Андалусского экспресса. Федерико рассказал ему о своей бессоннице и кошмарах, добавив, что надеется отоспаться в пути. Но тягостные предчувствия не покидали его. По дороге на вокзал, с мрачным видом оглядевшись по сторонам, он сказал Мартинесу:
— Скоро эти улицы и площади покроются трупами.
Мартинес не ответил, предсказание друга ему показалось игрой поэтического воображения, хотя лицо Лорки было бледно и даже глубоко трагично, а его всегда горящие глаза потускнели, поблекли.
Едва они поднялись в вагон, в коридоре мимо них ловко прошмыгнул щеголевато одетый и самоуверенный мужчина.
— Ящер, ящер! — шепнул ему вслед Федерико, побледнев еще больше.
Мартинес Надалья не знал, что этим словом андалусцы предупреждают о грозящей опасности, и потому спросил, в чем дело.
— Негодяй, фашист, — вполголоса объяснил Лорка. — Рамон Руис Алонсо, бывший депутат кортесов от Гранады. Мерзкий тип!
Войдя в купе, Лорка о чем-то задумался, потом достал из чемодана пакет и протянул его Надалье:
— Пожалуйста, сохрани у себя! Если со мной что-то случится, уничтожь. — И затем, как бы отвечая на вопросительный взгляд Надальи, продолжал: — А если все будет хорошо, вернешь мне! Это рукопись моей последней пьесы «Публика». Сделаешь для меня такое одолжение?
— Не беспокойся, все будет в порядке, — ответил Мартинес Надалья.
На прощанье обнялись, по испанскому обычаю похлопали друг друга по спине. Затем Надалья спрыгнул на перрон. В руке у него был пакет с пометкой: Мадрид, 1936, VII, 16.
Лязгнули буфера вагонов, застучали колеса. Андалусский экспресс, набирая скорость, покидал Мадрид.
Лорка не подошел к окну помахать Мартинесу Надалье — как раз напротив его купе стоял Алонсо, разглядывая провожающих на перроне. Когда Надалья выходил из купе, Алонсо повернул голову и смерил его цепким взглядом. В этом взгляде Лорке почудилось что-то звериное. Должно быть, такие глаза бывают у хищника, когда тот высматривает себе жертву.
Последний пассажир, успевший нагнать отходящий поезд и вскочить на подножку спального вагона, оказался другом детства Лорки, поэтом Луисом Росалесом из Гранады.
Федерико закрыл дверь купе и с тяжким вздохом опустился на застланный свежим бельем диван. После бессонной ночи и дневных волнений навалилась усталость. Веки сами опускались, но из головы не шел кошмарный сон, воскресивший в памяти пережитое. А теперь еще, как соль на рану, этот Алонсо... О происшествии с белым ягненком и черными кабанами Лорка рассказал в свое время Пабло Неруде, и тот, конечно, постарался успокоить друга, уверял, что все это нелепая случайность, что к нему она не имеет никакого отношения. Однако Лорка остался при своем мнении: для него тот случай предвещал беду. Это было не суеверие, а, пожалуй, прозрение надвигавшихся событий. Была у Лорки одна особенность: он мог оцепенеть от недоброго взгляда какого-нибудь ничтожного человека и потом долгие дни терзать свое впечатлительное сердце, отыскивая объяснение случайно брошенному недружелюбному взгляду случайного прохожего. Что бы это могло значить? Быть может, он в чем-то провинился перед людьми, перед друзьями, перед читателями? Так и теперь: он терзал себя, вспоминая поездку на вокзал с Мартинесом Надальей. Зачем пугал его