Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

— Вон, — тихо сказал лейтенант. — Видите следы? Это фрицы оставили, когда драпали. Теперь, если полезут обратно, по целине не попрут. Пойдут здесь, по своим же следам.

Бондаренко тактично промолчал. Нас никто ни о чём не спрашивал, лейтенант размышлял вслух сам с собой.

А я как раз молчать не собирался. Исключительно удобный момент, чтобы высказаться. Если ротный размышляет, можно и мне. Тоже вслух. По-студенчески.

— Товарищ лейтенант, — я обернулся назад, в сторону гаубиц, прищурился, — а оттуда, от блиндажей, это поле вообще видно?

Лихой посмотрел на меня, затем тоже развернулся к блиндажам. Гаубицы стояли в глубине деревни. Между ними и полем — избы, сараи, плетни. Ротный молчал секунд пять. Потом выругался. Тихо, но очень душевно.

— Ни хрена оттуда не видно, — сделал он наконец разумный вывод. — Они ж к самым избам подойдут, а мы и знать не будем. А дальше — по улицам, с двух сторон. И окажемся мы в блиндажах, как мыши в мышеловке. Закидают гранатами — и привет.

Мне оставалось только сделать вид, что я тут вообще ни при чём. Спросил студент глупость, а умный командир из этой глупости сделал правильный вывод. Всё как положено.

Затем лейтенант начал давать распоряжения.

Гришина с пулемётом и тремя бойцами — сюда, в перевёрнутый окоп, чтобы держал подходы под контролем. Огонь со ста метров, не раньше, и только по команде. Ефимова с миномётами и другими тремя красноармейцами — за ближайшие избы. Как полезут враги, бить не по голове колонны, а по хвосту, чтоб назад не могли вернуться. Задача не только удержать деревню, но и сократить поголовье немецкого скота. Лихой так и выразился. Немецкий скот. Типа, пошутил.

Савельева с двумя бойцами — в избу справа, Левшина с тремя — левее окопа. Бондаренко с тремя бойцами — при ротном, в резерве. Кузьмич с раненными на самом краю, в тылу. Всё оружие, какое осталось, собрать и распределить заново. В том числе гранаты и патроны.

— Так будет лучше… — добавил Лихой и вдруг усмехнулся. — А фрицы пусть думают, что мы в блиндажах, сидим ждем когда они явятся.

— Товарищ лейтенант, разрешите еще внести предложение… — Я помялся, изображая неуверенность. — Дымок бы пустить. Костерок у блиндажа развести, будто греемся. С опушки же видно будет. И шинели… ну, с покойников. Сеном набить, у пушек рассадить. Издали тогда за людей примут.

Лихой покосился на меня с одобрением, будто чего-то подобного и ждал от студента. Хмыкнул.

— Чучела, значит. Огородные. — Помолчал секунду. — Бондаренко, слыхал? Сделаешь.

Я снова посмотрел на тропу. В голове начали прокручиваться варианты, как можно встретить фрицев. Чтобы встреча вышла весёлая, задорная, с огоньком.

Один вариант всплыл сам собой. Из той, прошлой жизни. В Чечне духи такие подарки клали на обочинах чуть ли не каждой дороги. Пара артиллерийских снарядов в земле, к ним провод — и сидит какой-нибудь бородатый с другим концом в кустах, ждёт колонну. Головную машину пропускает, а когда середина колонны поравняется с закладкой, рвёт. Насмотрелся я на такие фугасы досыта. Штука нехитрая, а работает безотказно. Особенно когда противник идёт по единственной дороге и свернуть ему некуда.

А фрицы точно пойдут по своим же следам, тут ротный прав. Вокруг вытоптанной дорожки снега по пояс.

— Товарищ лейтенант, разрешите предложить одну штуку… — обратился я к Лихому. — У нас же снаряды для гаубиц имеются.

— Имеются. И что с ними? — не понял Лихой. — Из гаубиц палить собрался? Так это тебе не пулемёт, Чайка.

— Нет, — качнул я головой. — Смотрите. Берём снаряды, штуки четыре, и закапываем прямо в тропу. Вон там, у воронки, где недавно второй снаряд лёг. Тропа как раз мимо неё идёт, никуда фрицы не денутся. Укладываем вплотную, присыпаем снегом. К одному снаряду приладим гранату, а от неё протянем шнурок подлиннее — сюда, в окоп. Немцы пойдут гуськом, друг за другом. Голову колонны пропускаем. Как середина над снарядами окажется — дёргаем. Граната рванёт снаряд. А тот — соседние. Они ж вплотную лежат. Взрыв от одного к другому передаётся, по цепочке. Физика. — Я пожал плечами. — Сразу четыре гаубичных снаряда, товарищ лейтенант. Посреди колонны. Кто уцелеет — те, что впереди, побегут прямо на Гришина. Те, что сзади, — назад, под мины Ефимова.

Ротный уставился на меня так, будто я у него на глазах вытащил из кармана живого зайца.

— Ты у нас, студент, ещё и сапёр? — произнес он с сарказмом.

— На военном деле рассказывали. В университете, — пожал я плечами. — Сам-то не умею. Так… теоретически.

Насчёт «не умею», конечно, приврал.

— Ефимов! — гаркнул Лихой в сторону изб. — Ко мне!

Почему ротный позвал именно Ефимова, было понятно. До войны тот работал на Метрострое взрывником. Шпуры бурил, заряды закладывал, рвал породу под тоннели. В октябре сорок первого ушёл добровольцем прямо со своей бригадой. Об этом в роте знали все: Ефимов сам рассказывал при каждом удобном случае и с такой гордостью, будто лично прорыл половину первой линии. Потому и миномёты Лихой отдал ему, а не кому-то другому.

Ефимов прибежал, выслушал, шмыгнул носом. Думал он недолго.

— А чего ж не смочь. Взрыватель из снаряда вывернуть, а колотушку целиком, головкой — к гнезду, вплотную. Капсюль у неё свой, толу в головке граммов сто семьдесят, как раз снаряд разбудить. Тряпкой обмотать, чтоб плотно сидела, и проволокой к снаряду прихватить, а то дёрнешь — и выдернешь всю колотушку вместе со шнурком. Ключ у пушкарей возьму, они там всё своё хозяйство побросали. Дёрнул за шнурок — секунды через четыре рванёт. Только шнурок нужен длинный, метров сто пятьдесят. Иначе нас самих по огородам раскидает.

— Шнурок есть, — усмехнулся Лихой и пнул валенком кабель на дне окопа. — Фрицы оставили. Этого добра у нас как блох на собаке. — Он помолчал, глянул на поле. — Только как вы их туда дотащите? От воронки до опушки полтораста метров. Луна ушла, а снег всё равно светится. Тёмное на белом в бинокль разглядеть — раз плюнуть. И мороз такой, что каждый шаг за версту слыхать. Немцы, конечно, сволочи, но не дураки.

Тут он был прав на все сто.

— Товарищ лейтенант, а если в белое одеться? — неуверенно протянул я, будто сам сомневаюсь в своих словах. — Простыни там, скатерти по избам поискать. Накрыться с головой и ползком. На снегу белое не видно, тем более издалека. И снаряды на простынях волоком потащим.

Ротный помолчал, подумал, потом уточнил:

— А звук?

— Так костерок-то без дров не горит. —