Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук
Дальше поволок фрица за шиворот, стараясь держаться в тени, вдоль плетня. Луна к этому времени почти ушла за лес, тени стали длинными и жирными, так что прятаться было где. Метров тридцать всего пришлось преодолеть, а взмок, будто вагон с углём разгрузил. Пристроил Бреннера с краю, лицом вниз. Воротник шинели поднял повыше, чтобы след на шее не бросался в глаза. Думаю, к утру станет так жарко, что никто этого жмурика разглядывать не будет.
Бегом вернулся обратно. Бинокль спрятал на сеновале. Он, кстати, был что надо. Немецкий, армейский, с сеткой в окуляре — для снайпера натуральный подарок. Жалко бросать. Только рядовой Чайка с трофейным биноклем на шее вызовет много вопросов. Пусть полежит до лучших времён. Телефон тоже закопал в сено поглубже.
Кабель обрезал у самой стены, конец закинул подальше в сугроб, клеммы на ящике предварительно открутил. Фрицы, конечно, могут понять, что с Бреннером не всё ладно, но от атаки они всё равно не откажутся. А бегать постоянно в сарай и шептать в трубку я не могу. Даже если буду делать вид, что у меня случился острый приступ энуреза. Что смог, что успел, то уже сделал.
Забрал винтовку, метнулся к колодцу. Прятаться теперь смысла не имелось, наоборот, стоило пошуметь погромче. Тем более цепь вмёрзла в наледь на срубе, и ворот не проворачивался ни в какую. Отбивал лёд прикладом минут пять.
К своим вернулся с полным ведром. Раненых уже разместили в двух немецких блиндажах возле гаубиц. Строили эти блиндажи фрицы, надо признать, на совесть: три наката брёвен, нары вдоль стен. А вот печек не было. Оно и понятно. Жили пушкари в избах, в блиндажах только обстрел пережидали
У входа в первый блиндаж на каком-то ящике сидел Кузьмич. На ногах у него красовались валенки. Один свой, второй явно чужой, размера на два больше. Где он его раздобыл, я спрашивать не стал. Подозреваю, у того, кому валенки больше без надобности.
— Явился, — проворчал Кузьмич. — Где тебя черти носят, студент? Тут вон какая петрушка получается.
Он кивнул в сторону суетящихся товарищей.
— За водой ходил, — коротко ответил я.
— Водонос, ишь… — Он забрал у меня ведро, заглянул внутрь, будто проверял, не принёс ли я чего лишнего. Например, еды, — Ладно. Малой! Кружку тащи!
Малой вынырнул из блиндажа, как чёрт из табакерки, с кружкой наготове. Глаза у него покраснели, то ли от недосыпа, то ли ещё от чего.
Лихой стоял тут же, у входа во второй блиндаж. Как только заметил меня, сразу переместился ближе. Посмотрел с явным недовольством.
— Долго ходил, студент, — буркнул он.
— Ворот обледенел, товарищ лейтенант, — выдал я на голубом глазу. Тем более, по сути, это была правда.
Больше ротный ничего не сказал. Только посмотрел — опять с тем самым прищуром, будто пытался сложить в голове два и два, а у него упорно выходило пять. Как же он мне надоел со своими взглядами, кто бы знал.
Бондаренко с двумя красноармейцами вернулся минут через сорок. Темень к тому времени стояла такая, что их мы сначала услышали, а уже потом увидели. Все трое вывалились к блиндажам злые, в снегу по самые брови.
— Ну? — коротко спросил Лихой.
— Пусто, товарищ лейтенант. — Сержант стянул рукавицы, принялся растирать руки. — Всю опушку облазили. Ни души. Ни лёжки, ни следов. Будто и не было никого.
— Ушёл, гад, — процедил Лихой.
Очень ему нравилась версия про наблюдателя на опушке. Так нравилась, что он сам сразу придумал, куда тот делся. Слова сержанта об отсутствии каких-либо следов Лихого не смутили.
— Дык это… — Бондаренко замялся, поскрёб щёку. — Там ещё одно, товарищ лейтенант. Мы, значит, с опушки в лес сунулись. Недалеко, метров на сто. Дальше не пошли, вы ж не велели. Так вот. Слышали кое-что.
— Да не тяни, говори уже, — рыкнул на него ротный.
— Да что говорить, — дёрнул щекой Бондаренко. — Железо брякает. Лошадь фыркала пару раз. Голоса ещё были. По-ихнему гавкают, много голосов. И топором кто-то тюкал. Далеко, правда. Может, с версту. А может, и больше. Не разберёшь.
— Это физика, товарищ лейтенант! — радостно сообщил Лопата, он как раз только подошел. Смена у него закончилась, и философ подтянулся к блиндажам, — Ночью звук далеко идёт. У земли холодно, а повыше тепло. Он, значит, наверху заворачивает и обратно к земле. Мне студент объяснял.
Лихой глянул на Иванченко. Тот сразу закрыл рот и сделал вид, что его тут нет.
— Физика, значит… — Ротный покосился на меня, потом снова повернулся к Бондаренко. — Ну, сидят они там. И что?
— Так, может, это… готовятся к атаке… — начал было Бондаренко.
— Не может, — отрезал Лихой. — Немец ночью воевать не любит. Это раз. Он сейчас думает, что нас тут полк, не меньше. Иначе б так не драпанул. Это два. А утром батальон подойдёт. Вот тогда и посмотрим, кто кого.
Надо признать, по-своему ротный рассуждал верно. Немец ночью действительно воевать не любит. И драпанули фрицы из Дубровы так, что пятки сверкали. Только вот с тех пор кое-что поменялось. Всю ночь на сеновале сидел Бреннер с биноклем и спокойненько докладывал обстановку.
Беда в том, что сказать об этом не могу. Ни при каком раскладе.
— Товарищ лейтенант, — я нахмурился, изобразил на лице тяжёлый мыслительный процесс, — а наблюдатель как же?
— Что наблюдатель? — не понял моего вопроса Лихой. — Хорошо с ним всё. Видишь, какой шустрый, успел смыться.
— Ну, вы ж сами сказали, он на опушке сидел, — терпеливо принялся пояснять я. — Значит, несколько часов изучал ситуацию. Сколько человек — тоже мог видеть. Какой же тут полк? Если фрицы поначалу и побежали, с перепугу, сейчас уже понимают: в деревне нас мало.
Лихой нахмурился, помолчал, прикидывая в голове, насколько верны мои доводы. Судя по озадаченному лицу, понял, что в общем-то очень даже верные.
— И стрелять перестали, — продолжил я, стараясь, чтобы голос звучал по-студенчески неуверенно. — Мы к блиндажам бежали, как на ладони были. Бей — не хочу. А они перестали. Почему?
— Гаубицы берегут, — буркнул ротный. — Ты к чему клонишь, Чайка? Давай уже прямо.
— Вот к этому и клоню. Берегут они орудия. Для себя. А раз так, значит, придут за ними. Кузьмич вон говорил: немец своё