Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Слева, от самой опушки, в ложбину втягивалась вторая цепочка. Человек пятнадцать. Впереди шагал мужик в овчинном тулупе и треухе. Без каски, без маскхалата, с винтовкой на ремне. Шёл уверенно, будто ходил по этой ложбине тысячу раз. За грибами, на покос, к девкам в Дуброву.

Свой, значит. Местный. Привёл врага, сучоныш.

Я поймал его в сетку и держал долго. Запоминал. Ну что, землячок. Ты у меня сегодня первым будешь. Без очереди.

Возле леса осталось ещё человек десять. Двое приволокли санки-лодочки с миномётами. Трое за поваленной елью принялись ставить на треногу пулемёт. Потом появилось несколько лошадей в упряжках. Рядом с ними крутились ездовые в соломенных бахилах поверх сапог, как огородные пугала. Ждали.

За гаубицами пришли. С транспортом. Хозяйственные, суки.

Итого. Семь в дозоре, идут впереди. Почти сорок в колонне, пятнадцать в ложбине, десяток на опушке. Плюс ездовые. Больше семидесяти. А у нас двадцать шесть штыков. Зашибись арифметика.

Единственное, что напрягло: я не смог вычислить в этой толпе истинных арийцев пушкарей. А они должны быть. Лошади с передками есть, ездовые есть. А расчётов при них нет. Гаубицу ездовые с позиции не снимут, тут на каждую человек шесть нужно, не меньше. Ладно, разберёмся.

По сетке прикинул расстояние. До головы колонны метров триста пятьдесят. Далековато для трёхлинейки, но не смертельно. Воротник шёл ровно, не прятался, даже грудь выпятил. Убить его сейчас — дело одного патрона.

Палец сам лёг на спуск.

Подумал пару секунд. Убрал.

Рано. Преждевременный выстрел всё испортит — колонна рассыплется, заляжет, поползёт по целине. Мимо снарядов. Тогда вся наша ночная возня в простынях и занавесках пойдёт псу под хвост.

Возле леса тукнуло. Раз, другой. Немецкие миномёты начали обстрел.

Три мины легли по краю деревни, у перевёрнутого окопа. Четвёртая плюхнулась прямо за нашим сараем. С крыши поехал снег, сквозь щели посыпалась труха. Внизу Лопата выругался. Душевно, с выдумкой, помянул сразу немецкую мать, немецкого бога и почему-то немецкую корову.

— Иванченко, ты как? — крикнул я вниз.

— А что со мной будет! Живой. Не ссы, студент, — отозвался философ.

Пятая мина сильно не долетела до деревни. Легла метрах в сорока перед окопом, у самой тропы. Чёрная земля вперемешку со снегом столбом поднялась вверх.

Воротник остановился, обернулся, махнул рукой миномётчикам. Кричать ничего не стал — фрицы же типа идут тихонько, не светятся, — но явно дал понять, что за такую меткость лично поснимает им головы. Мин и так в обрез, а эти мажут.

Когда всё осело, я навёл бинокль на кляксу. И сердце ёкнуло. Моё. Не Чайкино.

Из воронки торчал кусок провода. Мина выдрала его из-под снега, перекрутила и бросила поперёк ямы. Один конец уходил к окопу. Второго не было. Его отшвырнуло куда-то в сугроб.

Кабель. Тот самый, что ведёт к главной закладке.

Твою мать.

Первая мысль была — сейчас рванёт. Мина дёрнула кабель, кабель дёрнул шнурок — всё, хана нашему подарочку.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Тишина.

Выдохнул. Ефимов, умница, клал кабель змейкой, с запасом, а за пару часов его ещё и морозом прихватило. Рывок от мины короткий, на долю секунды. До шнурка он не дошёл.

Зато теперь нарисовалась другая проблема. Все наши старания пошли по женскому половому органу. Лихой может дёргать свой провод сколько угодно, ни черта не надёргает.

— Студент! — позвал снизу Лопата. — Ну чего там? Скоро тянуть-то?

— Скоро, — ответил я. — Сиди.

Перевёл бинокль на ложбину. Она отсюда просматривалась вся, до самых огородов. У леса широкая, а ближе к деревне склоны сходились почти вплотную. Там, напротив куста ивняка, лежали два наших снаряда.

Землячок в тулупе вёл своих бодро. Шёл впереди метрах в десяти, остальные тянулись следом, проваливаясь по колено. Двое сразу за проводником тащили на плечах пулемёт.

Ага. Хотели, значит, выйти к сараям и ударить во фланг. По тем, кто у гаубиц сидит. Грамотно, но бессмысленно. Потому как возле гаубиц их ждут только чучела.

Землячок прошёл ивняк. За ним пулемётчики. Третий фриц. Четвёртый.

— Тяни! — крикнул в сторону лаза.

Внизу Лопата крякнул от натуги. Кабель зашуршал по доскам.

Раз. Два.

Проводник как раз обернулся и махнул своим рукой.

Три. Четыре.

Ложбина встала на дыбы.

Потом прилетел звук, тяжёлый. Склоны сработали как стенки трубы, и вся сила ушла вдоль, по цепочке. Снег, земля, ивняк, какие-то тёмные клочья взлетели вверх и посыпались обратно, будто кто-то вытряхнул огромный мешок.

Землячок уцелел. Его швырнуло вперёд, мордой в снег, треух улетел. Секунду он лежал, потом вскочил и вместо того, чтобы бежать к сараям, рванул вверх по склону. Назад, к лесу. Без винтовки, без шапки, падая на колени.

Ну, в общем-то, выбор направления понятен. Вернётся к фрицам — хоть как-то будет жить, попадёт к нашим — только до первого крепкого сука дотянет.

Эхо взрыва каталось по полю, гудело в ушах. Под этот гул я и выстрелил.

Землячок споткнулся, раскинул руки и сполз обратно в ложбину. Отходился. Без очереди, как обещал.

Немцы, которые остались возле леса, спохватились. Пулемёт за поваленной елью застучал длинными очередями, наугад, по сараям и огородам. Кто-то из уцелевших в ложбине закричал тонко, по-заячьи:

— Sanitäter! Sanitäter! (Санитара! Санитара!)

Какой тебе, на хрен, санитар, сволочь ты фашистская. Подыхай.

Из ложбины полезли те, кто успел вслед за предателем-проводником проскочить ивняк до взрыва. Четверо. Назад, через то, что осталось от товарищей, им идти не хотелось. Бежали вперёд, к сараям.

Первого снял, когда тот выбрался на край. Остальные оказались шустрее. Как только увидели, что их товарищ упал, убитый невидимым стрелком, рванули прямо к нам. Да так быстро, что через пять секунд я уже не мог их достать: вошли, суки, в мёртвую зону. Вот уж правда говорят: жить захочешь — жопу порвёшь.

— Иванченко! — крикнул я в сторону лаза. — К тебе трое!

Лопата встретил гостей у двери. Судя по звукам, от души встретил. Сначала хрястнуло, потом кто-то коротко взвыл и затих. Следом что-то тяжёлое рухнуло на пол и захрипело. Лопата выматерился.

Пока философ разбирался с двумя гостями, третий, самый стоумовый, кинулся к лазу и быстро-быстро пополз наверх. По лестнице, которую я спустил, когда забрался сам.

Через мгновение показалась каска, потом его руки ухватились за край.

Я одним прыжком метнулся к фашисту, ударил штыком сверху вниз, в