Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Облако над Шатром не двинулось. Над Нево с ясного неба сошло другое — низкое, тёмное снизу и светлое по краю, — и в стане разом завыли собаки: гул колесницы они слышат раньше людей. Народ у ворот видел, как облако легло на вершину и закрыло её. Иисус на Дозорном поле видел больше: свет, бегущий по краю облака, и ветер, который прижал полынь к камням. Больше не видел никто из людей. Дальше пиши с моих слов.

Мои люди подняли Моисея в колесницу, и она пошла вверх, пока Иордан внизу не стал нитью, а Иерихон — горстью камешков у этой нити. Я говорил с ним, как говорил сорок лет, — из облака, не показывая лица, — и показывал ему землю.

Сначала Галаад — лесистые горы за рекой, ущелье Иавока и брод, у которого когда-то до рассвета держали Иакова, — и дальше на север, до Дана. Даном я назвал Моисею северный край, где из-под снегов Ермона выходит река: там со временем сядет колено-страж. Само колено об этом ещё не знает и придёт туда не прямой дорогой. За Ермоном, в Кедровых горах, лежит Место Приземления; туда я колесницу не повёл. Потом Неффалим — озеро среди гор, изогнутое, как арфа, с чёрным камнем по берегам. Потом Ефрем и Манассия — горы посередине страны, в дубах и террасах, и между двумя голыми вершинами Сихем, куда когда-нибудь понесут гроб Иосифа.

Потом Иуда — до последнего моря: холмы на юг от Сихема, виноградники по склонам, Хеврон и поле с Двойной пещерой, где лежат Авраам, Исаак и Иаков, а за холмами, до самого края, море, в которое садится солнце. Пастухи этих гор зовут его последним: дальше на закат для них ничего нет. Над одним холмом среди гор Моисей смотрел дольше, чем над Хевроном. «Там?» — спросил он. Я не ответил.

Дальше лежал Негев, по которому сорок лет назад ночами шли соглядатаи, а за ним — тёмный край, куда не ходит никто: ТИЛ.МУН, равнина, где прежде садились наши корабли. Сверху она похожа на черепок, брошенный в костёр. Потом окрестность Иерихона, город пальм, прямо под нами, за рекой, — стены, сады, источник у ворот, — и на юг вдоль Солёного моря до Сигора. Солёное море лежало между горами тяжёлое и неподвижное, как расплавленный свинец; на дне его — города равнины, по которым когда-то ударил Нергал. Сигор, Малый, уцелел на южном краю один из всех.

Вот земля, о которой я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, сказал я ему: семени вашему дам её. Я показал её твоим глазам, но туда ты не войдёшь. Он не просил. В первые дни своих речей он рассказывал народу, как умолял меня позволить ему перейти и как я ответил: довольно тебе. С тех пор он не просил. Он смотрел, пока колесница не пошла вниз, и сказал только: «Я видел».

Колесница поставила его на вершину, когда солнце уже клонилось к последнему морю. Мои люди отошли. Там, в земле Моава, по моему слову, умер Моисей, служитель мой, человек моего дома. Я сказал ему слово, и он лёг на камень лицом к закату. Какое это было слово, не пиши, Елеазар. Оно было сказано ему, а не вам.

Иисус ждал на Дозорном поле до темноты, как ему было велено. На закате он увидел, как облако поднялось с вершины, перешло через отрог и опустилось в долину, туда, где его уже не видел стан. Иисус постоял, пока не вышли звёзды, и пошёл вниз. Искать он не стал: ему сказали не искать.

В ту же ночь в долину, где мои люди готовили могилу, с юга, со стороны Солёного моря, пришла колесница — не моя. Дозорные Иисуса у бродов видели её огонь и приняли за падающую звезду. Тот, кто сошёл из неё, говорил от имени того, чьим именем названа гора, — Набу, внука моего брата Энки. Этот человек, сказал он, вырос в Доме Жизни в Иуну и читал таблички того, чей дом — Воды; умер он на горе моего господина. Тело его — наше, и положат его так, как в Египте кладут тех, кого нельзя забыть.

Над телом стоял мой посланник — тот, чей меч видела ослица Валаама. Меча он не поднял и худого слова пришедшему не сказал. Он сказал только: «Пусть запретит тебе Господин Командования», — и ждал. Я запретил.

В Египте тех, кого нельзя забыть, кладут в дома вечности: через год у дверей стоят жрецы, через десять лет — народ с курениями. Сорок лет я отучал этот народ носить курения тем, кто лежит в земле. Могилы, к которой можно носить дым, у Моисея не будет. Колесница ушла на юг ни с чем. Спор о нём этим не кончился; когда-нибудь его доскажут другие, не я.

Похоронили его мои люди в серых плащах той же ночью, в долине, в земле Моава, против Дома Фегора — в той самой долине, где стан сидел, пока Моисей просил у меня реки. Камня над ним не положили, места не отметили, и в журнале поста его нет. Никто из людей не знает, где он лежит, — ни Иисус, ни ты, Елеазар, ни те, кто станет искать после вас.

Моисею было сто двадцать лет, когда он умер. Глаза его не потускнели, и губы его не увяли. В последнее утро он говорил с коленами от рассвета, и голос его не сел; свиток за два дня до того он дописал своей рукой, и строки в нём ровные до последней.

Тридцать дней сыны Израиля оплакивали Моисея на равнинах Моава, у Иордана, против Иерихона. В эти дни в стане не играли свадеб и не били в тимпаны. Женщины Левия пели плач у ворот двора — тот же, что пели по Аарону, только имя в нём было другое. Ты не рвал одежд и не открывал головы: первосвященнику нельзя, — и народ, проходя мимо дверей Шатра, смотрел на тебя и плакал за тебя. Сыновья Моисея стояли в плаче среди каафитов, как простые левиты: отец не оставил им ни посоха, ни места у дверей Шатра, и они не просили. Дети за эти дни выучили песнь наизусть и пели её у водопоя, у костров и у ворот, самые маленькие — не понимая слов. Ман падал каждое утро, как падал сорок лет.

Иисус исполнился духа разумения, потому что Моисей возложил на него руки, — так говорили