Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Гул колесницы над Шатром в ту ночь стоял ровно. Посланные Моисея пошли по станам звать к утру старейшин, судей и писцов. Светильник в шатре Моисея погас рано, впервые за этот месяц: писать ему было больше нечего.

В шестой день двенадцатого месяца Моисей сказал песнь всему собранию Израиля, от первого слова до последнего. Впереди стояли те, за кем он посылал ночью, — князья колен, старейшины, судьи и писцы со связками второго счёта под мышкой; за ними стоял весь стан. Левитов по рядам не послали. Они стояли у ворот и впервые за этот месяц слушали так, как слушают все, а не так, как слушает тот, кому передавать дальше.

Рядом с камнем стоял Иисус. Моисей говорил строку — Иисус повторял её во весь голос, тем голосом, каким сорок лет перекрывал шум строя. Так захотел Моисей: песнь, которую за рекой будут петь без него, собрание должно было услышать из двух уст — того, кто её сложил, и того, кто поведёт дальше.

Песнь этому народу он пел и прежде — у моря, сорок лет назад. Там, когда мужчины допели, из-за повозок вывела женщин с тимпаном Мариам. Мариам лежала в Кадесе, Аарон — на горе Ор. Из троих, кто вёл народ из Египта, у ворот стоял один. Теперь он пел не так, как поют у костров: говорил мерно, и строки ложились одна на другую, как камни в кладке. Песнь стан уже знал: вчера её учили у жерновов и у водопоя. С третьей строки задние ряды зашевелили губами, а дети в передних забегали вперёд Иисуса на полслова, и матери дёргали их за рукав.

Небо и землю он в эти дни звал в свидетели не раз; теперь заговорил с ними самими: внимай, небо, слушай, земля, пусть слова мои сходят, как роса, как дождь на молодую траву. Бог верен, пел он, и нет в нём неправды, а род этот — строптивый и кривой: так ли воздаёте вы Господу, народ немудрый? Не он ли отец твой, не он ли тебя приобрёл? Вспомни дни древние, спроси отца, и он скажет тебе, спроси старейшин.

Спрашивать в этом стане было почти некого. Отцы, помнившие Египет, легли в пустыне, а старейшины, сидевшие по склону, в ночь выхода сами были детьми. Старше всех у ворот был тот, кто стоял на камне. Халев, помнивший Египет взрослым, стоял в первом ряду Иуды; на него оглянулись, и он кивнул на камень.

Дальше Моисей спел о том, что было раньше отцов. Когда Всевышний делил народы, когда рассеивал сынов Адама, он поставил пределы народам по числу вестников Божиих, и долей Господа стал народ его, Иаков, наделом его — Израиль, отмеренный верёвкой. У ворот эти строки слушали, как слушают старую сказку: давно, далеко и не про нас. Про них.

Мелхиседек звал Всевышним меня. В песни «Всевышний» делит, а «Господь» берёт долю из его рук, — и так оно и было: раздел утверждал тот, чьё слово в Совете последнее, — Ану. Делили дважды. Первый раз — сразу после воды, на плитах Места Приземления: тогда Ануннаки делили между собой землю. «Когда рассеивал сынов Адама» — это второй раздел, после башни, во дни Фалека: землю мы уже поделили между собой, теперь делили народы, и пределов провели столько, сколько было старших из нас, — каждому народу свой из нас. Дом Евера в тот раз не лёг ни в чей удел: Ану оставил его за мной. Евер значит «пересекающий», и тем же словом мы зовём Нибиру, Планету Пересечения. Из этого дома я потом взял Авраама, а из семени Авраама — Иакова. Вестниками Моисей назвал старших из нас: для людей всякий, кто сходит с неба, — вестник.

Нашёл он его в земле пустой, пел Моисей, в жажде и зное, обвёл кругом и сберёг, как зеницу ока. Как орёл над гнездом, распростёр он крылья, принял их и поднял на плечи; Господь один вёл их, и не было с ними бога чужого. При этой строке в стане Дана подняли глаза к своему знамени с орлом. На плечах их и правда несли: сорок лет колесница шла над станом шагом человека.

Мёдом из камня и маслом из скалы Моисей пел о земле, куда они идут, а старшие в рядах вспомнили воду Рафидима.

Потом песнь повернула. Ел Иаков и насытился, и лягнул Возлюбленный: разжирел, раздался и оставил Бога, создавшего его. «Возлюбленный» Моисей сказал мягко, как зовут младшего, а «лягнул» — жёстко, и Иисус повторил оба слова так же. На слове «разжирел» не усмехнулся никто. Стада Рувима и Гада за последний год выросли так, что ради них оба колена выпросили себе целое плоскогорье, и пастухи обоих колен смотрели себе под ноги.

Приносили жертвы бесам, а не Богу, пел Моисей, — богам новым, недавним, которых не знали отцы. Бесами он назвал Пустых. Так я зову камни и имена, за которыми нет никого — ни поста, ни колесницы, ни хозяина. Масло им носят, а принять его некому, и жрецы их просят всё больше. Недавних богов стан узнал у Фегора, и года с тех пор не прошло. Хозяин Фегора — не Пустой: он есть, только в Совете его нет, и отцы о нём не слышали.

Отвращу лицо моё от них, пел Моисей, и посмотрю, каков будет их конец. Эти слова он слышал от меня позавчера, у дверей Шатра, и вложил их в песнь почти без перемен: песнь для того и нужна, чтобы стоять свидетелем сказанного заранее.

Дальше шли строки, которых дети за рекой будут бояться. Огонь возгорелся в гневе, пел Моисей, и будет жечь до самой преисподней, пожрёт землю и опалит основания гор; голод, птицы, зубы зверей; снаружи меч, а в покоях страх — юноше с девой, младенцу со старцем. Иисус повторял это, не понижая голоса, и стан слушал, не шелохнувшись. Язву у Фегора помнили все, белый свет у полога в день Корея — многие.

Лоза их — от лозы Содома, пел Моисей, и ветви их — от Гоморры; ягоды их — желчь, вино их — яд аспидов. Лозу