Договор у Иордана - Клод Опусов Старший
Жизнь и смерть положил я перед вами, благословение и проклятие, закончил Моисей. Избери жизнь, чтобы жил ты и семя твоё: люби Господа, слушай голоса его и держись его, потому что в этом жизнь твоя и долгота дней твоих на земле, о которой он клялся Аврааму, Исааку и Иакову. Он стоял на камне и ждал, и стан не ответил ему ни словом.
Отвечать хором этот народ умел. У горы отцы его в один голос сказали: всё, что сказал Господь, сделаем, — а через сорок дней плясали вокруг тельца. Здесь не крикнул никто. Выбирали молча, каждый у себя в ряду: отец клал руку на голову сыну, жена искала глазами мужа среди воинов, старик из Иссахара снял с плеч внука и поставил на землю перед собой, лицом к камню. Жена воина из Завулона стояла у ворот, держась за живот, и не уходила. Иисус смотрел не на Моисея, а на ряды — так, как смотрят на строй перед переходом.
Один из дровосеков первого ряда, египтянин по деду, снял с шеи дедов шнурок с глиняным жуком, какие в Египте носят от сглаза, и растёр жука пяткой в пыль у ворот. Жук — знак Ра на восходе. Этого не видел никто, кроме тебя, Елеазар.
Первыми тронулись водоносы: подобрали мехи и пошли к реке — вечером стану нужна вода. За ними ушли дровосеки: к ночи нужны дрова. Подросток, простоявший весь день рядом с Халевом, у поворота обернулся, посмотрел на Моисея и побежал догонять своих. С того вечера воду к шатру Халева носил он. Моисей ушёл к себе, когда у шатров уже зажигали огни. Светильник в его шатре в ту ночь горел долго.
Табличка тридцать первая
Сто двадцать лет
Всё, что Моисей должен был сказать народу от моего имени, — устав, благословения и проклятия, договор в земле Моава, — он договорил накануне, до темноты. В четвёртый день двенадцатого месяца он вышел к воротам двора сказать своё. Трубы в то утро не трубили. Ночью у костров разнеслось, что Моисей будет говорить ещё, и к рассвету у ворот стояли теснее, чем вчера: матери с детьми на руках, пастухи, не успевшие выгнать стада, старики на камнях по склону.
Он поднялся на камень, не взяв руки Иисуса, и подождал, пока затихнут задние ряды. «Мне сегодня сто двадцать лет», — сказал он. Выходить и входить перед вами я больше не могу, и Господь сказал мне: этого Иордана ты не перейдёшь.
Выходить и входить — этими словами он осенью просил у меня человека над собранием, чтобы стан не остался как овцы без пастуха. Теперь он сказал их о себе. Число «сто двадцать» я однажды сказал сам, в Совете, когда до Ниппура дошла весть о Стражах на Ермоне. Сказано оно было о сроке: шёл сто двадцатый шар с того дня, как мой брат сошёл в воды Залива, Нибиру поворачивала обратно, и срок истекал. Брат так и записал, а люди потом приняли число за годы жизни. Моисей разницу знал. У ворот он говорил о своих годах, и стан услышал не число, а прощание. Кроме него, ста двадцати лет в стане не было ни у кого, даже Халев был моложе на сорок с лишним, а на камне стоял человек с прямой спиной и ровным голосом.
Господь, говорил Моисей, сам пойдёт перед вами и истребит эти народы, и вы возьмёте их землю; впереди вас пойдёт Иисус, как сказал Господь. С ними будет то же, что с Сигоном и Огом, двумя царями аморреев, чьи стада пасутся теперь за вашими шатрами. Потом он сказал всему стану разом, как говорят одному человеку: «Будь твёрд и мужествен, не бойся, не робей и не ужасайся» перед ними, потому что Господь, идущий с вами, не отступит от тебя и не оставит тебя.
Перед кем не ужасаться, стан знал: за рекой, в Хевроне, сидят сыны Енака. Ог был из той же крови и лёг под копьями, как ложится всякий человек. Кровь Стражей даёт рост, а не бессмертие.
Иисуса Моисей позвал по имени, громко, как зовут перед собранием, и тот вышел из-за камня и встал впереди, лицом к народу. Рук Моисей не поднимал: поставлен Иисус был осенью, у дверей Шатра. Теперь его укрепляли перед всем Израилем. Будь твёрд и мужествен, сказал ему Моисей так, чтобы слышали последние ряды: ты войдёшь с этим народом в землю, о которой Господь клялся отцам, и ты разделишь её им в удел. Иисус ответил, как отвечал Моисею сорок лет, — наклоном головы. Воины ответили за него: ударили древками копий о землю, один раз, все разом. Делить землю ему предстояло не одному: жребий будешь бросать ты, Елеазар. Ведёт Иисус, спрашиваешь ты, — так я сказал тебе осенью у порога Шатра.
Потом Финеес вынес из шатра Моисея свиток и подал ему на камень. Моисей писал его весь этот месяц, по ночам, при светильнике, на выделанных козьих кожах, сшитых жилой, и свиток стал толщиной с руку взрослого мужчины. Последний столбец был исписан наполовину. Моисей отдал свиток тебе, и ты принял его обеими руками; за твоей спиной стояли Ифамар и каафиты, которые носят Ковчег. От каждого колена к камню подошёл старший и положил на свиток ладонь. У одного ладонь была в муке из мана, у другого — чёрная от смолы, которой смолят мехи. Допишу, сказал Моисей, посмотрев на пустой край. Храните.
Через семь лет, велел он, в год отпущения, на празднике шалашей, когда весь Израиль придёт на место, которое изберёт Господь, читайте этот закон вслух перед всеми — перед мужчинами, женщинами, детьми и пришельцем в ваших городах, — чтобы слушали и учились. Самый старый из подошедших, старейшина Завулона, спросил: весь? Весь, ответил Моисей. Праздник — семь дней, хватит. Кто-то из старейшин улыбнулся, и Моисей улыбнулся тоже. Больше в тот день его улыбки не видел никто.
Весь — потому что непрочитанное слово не договорено: так