Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Вот слова договора, который я велел Моисею поставить с сынами Израиля в земле Моава, — сверх договора, поставленного с ними у Хорива.

На третий день месяца с рассвета у ворот двора трубили обе серебряные трубы: Моисей созывал всех сынов Израиля, всех до одного. У шатров не осталось никого. Стада заперли в загонах, пастухи спустились со склонов, из акаций Ситтима пришли дровосеки, от реки — водоносы. Больных принесли на подстилках. Дети постарше стояли перед матерями, младших отцы подняли на плечи.

Прежде чем подняться на камень, Моисей сказал несколько слов левитам, и левиты повели дровосеков и водоносов вперёд — туда, где у самых ворот стояли князья колен, старейшины, судьи и писцы-надзиратели. Князья расступились. Дровосеки встали как были, в пыли и в обрывках коры, водоносы — в рубахах, мокрых до колен, со свёрнутыми мехами под мышкой. Многие из них были пришлые, внуки египетских каменотёсов и погонщиков из смешанного множества: работа, от которой отказывались у шатров, в стане доставалась им. Халев оказался плечом к плечу с худым подростком-водоносом из стана Иуды и подвинулся, чтобы тому было куда встать. Зачем это, у ворот не спросил никто.

Вы видели всё, что сделал Господь в земле Египта, начал Моисей, — фараону, слугам его и всей земле его; но сердца, чтобы разуметь, глаз, чтобы видеть, и ушей, чтобы слышать, не дал вам Господь до сего дня. Старики, которых увели из Египта детьми, приняли это молча: помнить они помнили всегда, а понимать начали в пустыне, когда одного за другим хоронили отцов. Разумение не ман: его не сыплют по ночам вокруг стана. Сорок лет, говорил Моисей, водил он вас по пустыне: одежды ваши не обветшали, обувь не истёрлась, хлеба вы не ели, вина и сикеры не пили. Хлеб и сикеру пришлые поняли по-своему. В Египте их давали работникам в уплату, лепёшку и кувшин на день: деды пришлых получали их за тёсаный камень, отцы израильтян — за кирпич. Сорок лет внуки того хлеба не ели — и не были ничьими работниками. Ман — не плата, а паёк: его дают своим.

Моисей повёл рукой поверх голов, на восток, где за станом поднимались холмы Есевона: вышли на нас Сигон, царь Есевона, и Ог, царь Васана, и мы поразили их, и землю их я отдал Рувиму, Гаду и половине колена Манассии. Сыны Рувима и Гада оглянулись на восток. Их жёны и дети скоро останутся на этом берегу, за новыми стенами Есевона и Иазера, а мужчины с оружием пойдут через реку впереди братьев. Удел у них уже был. Договор им, как и всем, только предстоял.

Вы стоите сегодня все перед Господом, сказал Моисей медленно, чтобы левиты успевали передавать, — начальники колен ваших, старейшины, судьи и писцы, всякий муж Израиля, жёны ваши и дети ваши, и пришелец, который среди стана вашего, от рубящего дрова твоего до черпающего воду твою, — чтобы вступить в договор. Когда левиты донесли до задних рядов «от рубящего дрова до черпающего воду», весь стан посмотрел на ворота — не на Моисея, а на мокрые рубахи и кору. Моисей назвал дровосеков и водоносов последними, после пришельца, — и поставил их первыми. Подросток рядом с Халевом не знал, куда деть руки, и держал свой мех перед собой, как щит. В ночь выхода деды пришлых шли за станом последними, и сорок лет в коленах их звали сбродом. В договор их внесли тем же словом, что и всех: «стоите». Вчера Моисей грозил, что пришелец поднимется над тобой, если ты отвернёшься. Сегодня он поставил пришельца рядом с князьями — не выше и не ниже.

Стороной договора у нас, Ануннаков, считают всякого, кто будет его держать. Стан держат не одни князья: без дров не горит огонь на жертвеннике, без воды не стоит ни один шатёр. Перед моим постом князь и водонос весят одинаково. Моисей поставил первыми тех, кого договор мог забыть, — чтобы не забыл.

Не с вами одними, сказал Моисей, заключаю я этот договор и эту клятву, но и с теми, кого нет здесь с нами сегодня. У самых ворот стояла жена воина из Завулона, на последнем месяце: её поставили туда, чтобы не толкали в рядах. Моисей, сказав «кого нет», смотрел на неё, и она положила обе руки на живот. Тех, кого нет, в тот день было больше, чем стоявших у ворот: сыновья, которые родятся за рекой, и сыновья этих сыновей. Клятвы за них не давал никто. Договор ляжет на них всё равно. Я заключаю договоры по своему счёту, а не по вашему: один шар, оборот Нибиру, — больше сотни ваших родов. Кто ждёт, пока родятся все, кого договор коснётся, тот не заключит его никогда.

Вы видели мерзости народов, через которые проходили, говорил Моисей, — их идолов, дерево и камень, серебро и золото. Деревянных, обложенных серебром, этой осенью видел у Фегора весь стан — и видел, чем за них заплатил. Пусть не будет среди вас корня, растущего с желчью и горечью: того, кто, услышав слова клятвы, скажет в сердце — мне будет мир, а ходить я буду, как знаю сам. Дровосеки в первом ряду переглянулись: про такой корень они знали больше всех у ворот. Акация, срубленная на террасе Ситтима, к весне гонит от пня колючую поросль, такую горькую, что её обходят козы. Свалить дерево — полдня работы, выкорчевать корень — три дня, а если корень оставить, через три года на месте рубки встанет чаща.

На такого, говорил Моисей, лягут все проклятия этого договора, записанные в книге этого закона, и изгладит Господь имя его из-под неба. Имена в стане знали наперечёт: дважды их вписывали в счёт, род за родом, и за каждым именем стояла доля земли за рекой. Из стоявших у ворот в оба счёта войска были вписаны только двое — Халев и Иисус. Тот же счёт держит и мой пост: в его журнале есть и живые, и те, кого взял Губитель. Изглаженное имя — ни доли, ни рода. «В книге» Моисей сказал дважды и оба раза посмотрел в сторону своего шатра. Последний столбец в свитке был ещё пуст.

Род, который встанет после вас, говорил Моисей, и чужой, что придёт из далёкой земли, увидят язвы той земли: сера и соль, выжжена вся, не засевается и не родит, и не поднимается на