Договор у Иордана - Клод Опусов Старший
Откроет тебе Господь сокровищницу свою добрую — небо, чтобы давать дождь земле твоей в своё время. Молодые, выросшие в пустыне, знали дождь больше как беду: раз в год он сходил с гор потоком и уносил шатры, поставленные в руслах. Ман кончится на том берегу, с первым хлебом той земли, и так будет при любом договоре: дальше вас кормит дождь. Дожди — дело Адада: ранний — к севу, поздний — перед жатвой, и оба в срок, пока внизу держат мои сроки. Та земля пьёт с неба, поэтому и благословение там начинается с неба.
Будешь давать взаймы многим народам, говорил Моисей, а сам занимать не будешь. Взаймы в стане сорок лет давали разве что овцу до окота: хлеба занимать было не у кого и незачем, ман падал на всех поровну, по счёту ртов. Под конец благословений Моисей сказал, что Господь поставит тебя головой, а не хвостом. При слове «хвост» в станах Дана подняли головы: сорок лет Дан замыкал поход и глотал пыль всего стана, и хвостом его звали и в шутку, и всерьёз. Вакхир, князь Дана, обернулся и нашёл глазами своих.
Благословения Моисей кончил, когда дым утреннего всесожжения ещё не разошёлся над двором. В задних рядах начали подниматься: доброе слово сказано, можно по шатрам, — и дети уже побежали к загонам. Левиты пошли вдоль рядов и без крика усадили людей обратно, женщины снова взялись за веретёна. Моисей подождал, пока сядут последние, и начал снова, тем же голосом: если не будешь слушать голоса Господа, придут на тебя все эти проклятия и настигнут тебя. Проклятия он говорил до вечера.
Осенью Валак трижды складывал на вершинах по семь жертвенников, чтобы Валаам проклял этот стан, и проклятия у Валаама не вышло: при нём до последнего слова стоял мой посланник. Валаам гадает по печени, а в этом ремесле слова «если» нет. Проклятие гадателя бросают, как камень, — долетит или не долетит. Моисей начал своё с «если». Командование проклятий не бросает, Елеазар. Оно выходит — или не выходит. Приказ перед переходом отдают целиком: что будет, если исполнишь, и что будет, если нет. Моисей сорок лет слушал, как я отдаю приказы.
Сначала Моисей вывернул наизнанку утренние слова: проклят ты в городе и в поле, прокляты житницы твои и плод чрева твоего, проклят ты при выходе и при входе. Выход со входом он поставил в другом порядке, сначала выход. В рядах этого не заметил никто; ты заметил вечером, когда записывал. Левиты передавали «проклят ты» тем же голосом, каким утром передавали «благословен ты», только смотрели теперь поверх голов.
Потом он сказал о небе. Будет небо над головой твоей медью, а земля под тобой железом; вместо дождя Господь даст земле твоей пыль, и прах сойдёт на тебя с неба. У горы я сказал это Моисею наоборот: небо — железо, земля — медь. Я его не поправил: под таким небом земля не родит, какой металл ни назови. Пыль вместо дождя стан видел в пустыне — в дни, когда солнце становилось медным кругом, песок скрипел на зубах, а к вечеру на шатрах лежал серый слой в палец толщиной. Саранча, которая, по слову Моисея, поест посеянное, приходит с ветром, а ветра над той землёй гоняет Адад, как гонял над Египтом.
Дальше пошли болезни: мор, изнурение, лихорадка, озноб, палящий ветер, бледность, язва египетская, короста, слепота и исступление сердца. Ни одной Моисей не придумал. Мор стан видел этой осенью у Фегора, когда по рядам шёл Губитель, и каждый у ворот мог назвать хотя бы одно имя из двадцати четырёх тысяч. Финеес за твоим плечом сжал пальцы так, как сжимал древко у Фегора: в миг его удара я отозвал Губителя. Как гаснет плоть, в которую вошло поле поста, я объяснял Моисею у вала под горой: не сразу, за несколько дней, — жар и озноб, бледность, потом слепота, и ни одного ожога на коже. Моисей перечислил то, чем бьёт Командование, и сказал, что оно может ударить и по вам.
Седой человек из Иссахара, которому в ночь выхода было девять лет, при словах о язве египетской посмотрел на свои руки. Он носил глину к печам на стройке в Рамессе и помнил тёплую серую пыль, оседавшую из ясного неба, и надсмотрщиков, которые наутро не могли ни стоять, ни сесть. Помнил он и Моисея у тех печей, с руками, чёрными по локоть. Пыль тогда рассыпали мои колесницы. Теперь Моисей называл ту язву по имени — Израилю.
Будешь ходить ощупью в полдень, говорил Моисей, как ходит слепой во тьме, и никто не поможет тебе. Был полдень. Ман, не собранный за шатрами, давно растаял, в загонах ревел скот, который так и не выгнали на водопой, и веретёна в задних рядах остановились. Тень Шатра потянулась к воротам, и левиты в дальних рядах начали сменять друг друга. Слепой старик из Гада, которого внук держал за руку, повернул лицо к солнцу, которого не видел, и так и стоял. Девушки носили вдоль рядов мехи с водой; пили мало, и мехи возвращались почти полными.
Жену возьмёшь — другой возьмёт её, продолжал Моисей; дом построишь — не будешь жить в нём; виноградник насадишь — не соберёшь с него. Обручённый воин из Неффалима стоял рядом с отцом невесты; их свадьба ждала на том берегу, и при этих словах они не посмотрели друг на друга. Сыновья и дочери твои отданы будут другому народу, говорил Моисей, и глаза твои будут смотреть на них и истаивать. Среди женщин в задних рядах сидели мадиамские девушки, взятые этой зимой вместе со стадами Мадиама; теперь они мололи ман при чужих шатрах. Эти слова они слышали не о чужих.
Утренние слова о семи путях Моисей повторил о вас: одним путём выйдешь на врагов, семью побежишь от них, и будут трупы ваши пищей птицам небесным и зверям земным, и некому будет их отогнать. Воины, ходившие на Сигона и на Ога, услышали это о себе. Иисус поднял голову и долго смотрел за реку. Между утренним словом и этим — моя колесница. За рекой на гребнях стоят мои посты.