Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

В тот же день Моисей разделил колена. На Гаризиме для благословения встанут Симеон, Левий, Иуда, Иссахар, Иосиф и Вениамин; на Гевале для проклятия — Рувим, Гад, Асир, Завулон, Дан и Неффалим. То, что предстоит сделать за рекой, в стане всегда сначала делали здесь, на ровном месте. Иисус развёл старейшин по двум сторонам площади перед воротами: шесть колен — по правую руку Моисея, к югу, шесть — по левую, к северу. Гаризим стоит от дуба к югу, Гевал — к северу, сказал он; кто перепутает сторону здесь, перепутает гору там.

Халев сам ставил на место тех, кто медлил. Старейшины Рувима и Гада сорок лет стояли в южном стане, под знаменем Рувима; теперь они пошли через площадь на северную сторону, к Дану и Асиру, и шли медленно: Рувим — первенец Иакова, а стоять ему на горе проклятия. Ефрем и Манассия встали на южной стороне плечом к плечу: здесь они два колена, там будут одним — Иосифом.

Колено Левия названо среди шести на Гаризиме, а возглашать проклятия будут левиты; одно не отменяет другого. Колено встанет на горе, а те из левитов, кто понесёт Ковчег с херувимами, встанут посредине, у дуба. Как это случится, запишут те, кто будет там стоять.

Возглашать поставили тех, у кого голос сильнее, — из каждого рода Левия, на камни перед рядами, лицом к народу. Моисей говорил негромко, левиты возглашали на весь стан, и после каждого проклятия народ отвечал. В первый раз ответ пришёл к воротам вразнобой: передние ряды уже кончили, когда задние только начинали. Левиты подняли руки и начали сначала. Со второго раза стан ответил разом.

Проклятий было тринадцать. Первое — тому, кто сделает изваяние или литой образ и поставит его тайно, и стан ответил: «Да будет». Потом — тому, кто бесчестит отца или мать; кто передвигает межу ближнего; кто сбивает слепого с пути; кто превратно судит пришельца, сироту и вдову. Дальше пошли проклятия о ложе — о жене отца, о скоте, о сестре по отцу или по матери, о тёще, о сестре жены, — и левиты возглашали их так же громко, как прочие: у проклятия нет тихого голоса. Проклятие о жене отца старейшины Рувима выслушали, не поднимая глаз. Потом — тому, кто тайно убьёт ближнего, и тому, кто возьмёт дары, чтобы пролить неповинную кровь. Тринадцатое было обо всём сразу: проклят всякий, кто не пребудет во всех словах этого закона. Тринадцать раз стан ответил: «Да будет».

Почти все эти дела делаются там, где нет свидетелей: изваяние ставят тайно, межу двигают ночью, слепой не знает, кто его сбил, сироте некому пожаловаться, а кто убил тайно или взял дары, сам к воротам судиться не придёт. Суд у ворот таких дел не увидит, и их отдают проклятию, то есть мне: что делается без свидетелей, видит пост. «Да будет» — печать народа под договором. Так на глине договора ставят оттиск печати, и после него ни одна сторона не отопрётся.

К полудню старейшины разошлись по своим станам, Рувим — снова к югу, под своё знамя. Левиты, возглашавшие проклятия, до вечера говорили вполголоса. В шатре Моисея допоздна горел свет. Над западными горами ненадолго встал молодой серп и скоро сел. За теми горами, в нескольких днях пути, стоят две горы с дубом между ними, и на их склонах ещё нет ни одного камня под известью.

Благословения и проклятия Моисей сказал во второй день двенадцатого месяца, от утреннего всесожжения до вечернего, с того же плоского камня у восточных ворот двора. Когда он вышел из Шатра, агнец уже лежал на огне. Иисус встал у камня по одну руку от него, ты — по другую, Финеес — за твоим плечом; Халев, как все эти дни, стоял с краю старейшин, ближе всех к Иисусу. Старейшины Рувима пришли хмурые: накануне у их костров до темноты спорили, почему первенцу стоять на Гевале, и ничего не решили. Свитка у Моисея в руках не было. Свиток лежал в его шатре, и по ночам Моисей своей рукой дописывал в него закон — тот самый, который вчера велел написать на камнях; сегодняшние слова он говорил на память. «Да будет» стан выучил вчера. Сегодня этого слова у него не просили. Женщины в задних рядах сидели на земле и пряли, как прядут у костра, не глядя на нитку. На террасах над станом, как всякое утро, сидели пастухи Моава и смотрели вниз, на ворота, у которых собралось больше народу, чем живёт во всех городах их земли. Слов они не слышали.

Благословений было немного, и Моисей сказал их так, как говорят о доме, в который ещё не вошли. Будешь слушать голоса Господа — благословен ты в городе и благословен в поле, благословен плод чрева твоего и приплод стад твоих, благословенны житницы твои, благословен ты при входе и при выходе. «В городе и в поле» говорят те, у кого есть и город, и поле; сорок лет в стане говорили «в стане и за станом». Старейшины Рувима и Гада переглянулись: их люди уже чинили ворота взятых городов на этом берегу. Слова о входе и выходе матери запомнили с первого раза и потом провожали с ними сыновей в дозор к бродам.

Враги, говорил Моисей, выйдут на тебя одним путём, а побегут от тебя семью. Воины, ходившие на Сигона, закивали. У Иааццы аморреи вышли на них по одной дороге, щит к щиту, а к вечеру их не было ни на одной: уходили руслами, оврагами, через виноградники. Почему они так бежали, воины знают наполовину. Ночь перед боем аморреи провели без сна: над их степью ходила моя колесница. Утром впереди их строя шёл страх, а от страха бегут всегда в разные стороны. Семь путей врагу открывает не меч стана, а колесница, которая выходит за стан.

Поставит тебя Господь себе народом святым, продолжал Моисей, и увидят все народы земли, что имя Господа наречено на тебе, и убоятся тебя. Имя это — мой шем, я