Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

О десятине третьего года Моисей говорил и прежде; теперь он прибавил слова, которые каждый дом скажет над ней сам: я отделил святое из дома и отдал левиту, пришельцу, сироте и вдове; не ел от него в скорби, не отделял на нечистое, не давал мёртвому. Призри из дома святого твоего, с неба, и благослови народ твой и землю.

«Не давал мёртвому» сказано против Египта. В Египте мёртвым носят хлеб и пиво в дома вечности, и целые поля кормят гробницы; хлеб вдовы на могилу не пойдёт. «Призри с неба» мои люди исполняют и без просьбы: с поста видно, у кого поле сжато дочиста, а у кого у межи оставлен сноп.

Потом Моисей помолчал. Левиты у рядов ждали следующего закона, ты держал наготове дощечку. Закона больше не было. Моисей перевёл глаза на дальние ряды, туда, где стоял Дан, и заговорил громче, чем весь этот день: сегодня тебе заповедано исполнять эти уставы от всего сердца и от всей души. Бога избрал ты сегодня, чтобы он был тебе Богом, и Господь избрал тебя сегодня, чтобы ты был ему народом избранным, выше всех народов, — народом святым, как он говорил.

Устав, который я давал Моисею у горы сорок дней, он договорил народу у реки за месяц — день за днём, с одного камня. Слова «Господь избрал тебя сегодня» Моисей произнёс за меня, не спросив меня, — и не ошибся. «Выше всех народов» сказано не о силе: коней больше у Египта, городов — у Ассура. Выше — значит ближе к моему посту. Этот народ остался за мной давно, ещё когда старшие из Ануннаков делили народы, но сказать при всех, что он выбран, должен был человек.

Левиты понесли последние слова по рядам, и за словами пошла тишина: сначала у камня, потом у Иуды, у Рувима, у Ефрема и последней у Дана, куда слова дошли позже всех. Моисей стоял, пока тишина не дошла до края стана, и только тогда сошёл с камня; Иисус подал ему руку, как в первый день. Слова «завтра» Моисей в тот день не сказал. Народ расходился без обычного шума — так идут от колодца с полными кувшинами.

Луны в ту ночь не было: месяц кончился. Ты сел у светильника со связками записей, как садился каждый вечер с тех пор, как Моисей заговорил у ворот. Записал последние слова — «как он говорил» — и разложил связки по порядку, день к дню: дощечки из обрезков негниющего дерева, оставшихся от брусьев Шатра, исписанные с двух сторон, и куски кожи там, где дощечек не хватило. Каждый вечер ты клал связку дня к прежним и общего ремня не завязывал: назавтра прибавлялась новая. В тот вечер ты перевязал их все одним ремнём и затянул узел. Кончил ты раньше, чем погас свет у Шатра, и долго сидел над связками, положив на них руку.

В первый день двенадцатого месяца над утренним всесожжением протрубили серебряные трубы. Трубили Ифамар и Финеес по обе стороны жертвенника — не тревогу, а протяжно, как трубят в новомесячие над жертвой: два тельца, овен и семь агнцев лежали на огне, и ты стоял у огня. Молодого серпа накануне никто не видел, ночь была тёмная, и начало месяца стан узнал не по небу, а по трубам. Серп — знак Нанна-Сина; кто ждёт его на небе, тот и считает по нему. Этот народ считает по Шатру.

Устав был сказан весь. В это утро Моисей встал на камень не один: рядом встали старейшины — Халев от Иуды, Камуил от Ефрема, Вакхир от Дана и другие князья, которым делить землю за рекой, и старейшины Рувима и Гада, чья земля уже отдана им на этом берегу. За все дни речей народ впервые видел, что заповедует не один Моисей.

Храните все заповеди, сказал Моисей, и старейшины стояли рядом, чтобы все видели: это говорят и они. В день, когда перейдёте Иордан, поставь себе большие камни, обмажь их известью и напиши на них все слова этого закона. Известь в стане знали по Египту. Кто был ребёнком в Гесеме, помнил ямы у стройки в Рамессе, где жгли белый камень, и как его гасили водой: вода кипела без огня, и детей гоняли прочь. Помнили и то, как писцы ведут кистью по свежей извести на стенах кладовых красные и чёрные знаки и знаки эти читаются с другого конца двора.

Для того известь и нужна: чтобы письмо было видно издалека и прочёл его не только тот, кто подойдёт вплотную. Так и мы когда-то записали раздел Ки на плитах Места Приземления — для тех, кто придёт после нас. Чертёж раскладывал Шамаш, а камни клали мы сами, Ануннаки; плиты лежат в Кедровых горах до сих пор.

Камни поставьте на горе Гевал, говорил Моисей, и там же построй жертвенник из камней цельных: не поднимай на них железа. Возноси на нём всесожжения, принеси жертву спасения, ешь и веселись, и напиши на камнях весь этот закон — очень ясно. Огонь на тот жертвенник понесут от этого, а этот зажжён из моей колесницы. У горы я говорил Моисею о резце: кто однажды поднял резец на камень моего жертвенника, тот скоро вырежет на нём лицо. Здесь Моисей сказал «железо». Почему — он не спросил, и ты не спрашивай. Запиши, как сказано.

Елисафан от Завулона спросил, весь ли закон ляжет на камни, от первого дня речей до последнего. Весь, ответил Моисей: сколько понадобится камней, столько и ставьте. Старейшина Рувима спросил о другом — почему камни закона ставят на горе проклятия, а не на горе благословения. Ответил ему не Моисей, а Халев.

— Гевал выше, — сказал Халев. — С него видно дальше.

Это были первые его слова о тех горах за все дни речей: дети у костров спорили, которая выше, и Халев, проходя мимо, молчал. Он видел обе тридцать восемь лет назад, когда шёл с соглядатаями на север мимо Сихема. Халев прав: с гребня Гевала видно дальше, чем с Гаризима, — мои посты знают это давно.

Потом старейшины отступили, и рядом с Моисеем встали священники-левиты: ты, Ифамар и Финеес, за вами старшие от Каафа, Гирсона и Мерари. Молчи и слушай, Израиль, сказал Моисей, и вы сказали это вместе с ним: