Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Во дворе Шатра вы служите босыми: земля моего поста не терпит сандалий. Сандалия — право ступать по своей земле. Кто не захотел ступить на поле брата, чтобы поднять его дом, тот при свидетелях отдаёт и это право, и дом его с тех пор зовут разутым.

Сразу за разутым Моисей коротко сказал о жене, которая в драке мужа с другим схватит того за срам: руку ей отсечь, и да не пощадит её глаз твой. Место этому закону здесь по праву: такая рука отнимает у дома имя.

Не будет у тебя в мешке гири и гири, большой и малой, продолжал Моисей, ни меры и меры в доме: гиря и мера пусть будут верные, чтобы продлились твои дни на земле. Гири в стане носят в мешочках у пояса — гладкие камешки, у кого египетские, у кого обточенные уже в пустыне. Святой сикль — тёмный камень величиной с финик — лежит в ларце у Ифамара: у горы один из моих людей положил его Моисею на ладонь, и по нему сверяют все остальные. Две гири — две правды, а народ с двумя правдами через поколение станет двумя народами. Одна гиря у Шатра — одна мера на все колена, и держит её Командование, а не купец.

Последним Моисей сказал: «Помни, что сделал тебе Амалик на пути, когда ты выходил из Египта: как встретил тебя и перебил задних, изнемогших позади тебя, когда ты был голоден и утомлён. Когда же будет тебе покой от всех врагов вокруг, изгладь память Амалика из-под неба. Не забудь». Последние два слова он сказал, повернувшись к Иисусу.

Иисус смотрел на юг, туда, где за Солёным морем, у дорог к Синаю, кочуют сыны Амалика. У Рафидима Амалик ударил не в голову стана, а в хвост, где брели отставшие; Иисус держал строй в долине, а моя колесница стояла высоко над долиной и била, пока был поднят жезл. Той же ночью я велел записать это на табличку и вложить в уши Иисусу: я сотру память Амалика. Тогда стирать обещал я. Сегодня Моисей при всём Израиле отдал это дело Иисусу.

К вечеру у Шатра стояли люди с мешочками гирь, и левиты Ифамара сверили их больше, чем за весь прошлый год. Солевар из смешанного множества, торговавший солью с Солёного моря, принёс две гири, а унёс одну. В сумерках к старейшинам Завулона, сидевшим у своего огня, пришёл деверь — сам, прежде чем позвали, и с ним отец. Он встал перед ними, как в законе встаёт отказавшийся, и сказал, что возьмёт её, а первого сына назовёт именем брата. Тогда говорить нам с тобой не о чем, ответил старший из старейшин. В шатре свекрови в тот вечер впервые с лета вслух назвали имя её мужа.

В тот день Моисей пришёл к воротам раньше народа и встал на камень ещё в сумерках. Иисус, увидев его на камне одного, пришёл следом и встал на своё место, ни о чём не спросив. Колена сходились каждое со своей стороны — Иуда с восхода, Рувим с юга, Ефрем с заката, Дан с севера, за ними смешанное множество, погонщики, дровосеки, пришельцы, — и ты видел, Елеазар, что Моисей считает, только не людей, а знамёна: лев, человек, бык, орёл. Шёл последний день одиннадцатого месяца и последний день устава. Второго не знал никто, кроме Моисея и меня.

Когда войдёшь в землю и поселишься на ней, начал Моисей, возьми от начатков всех плодов, положи в корзину и иди к месту, которое изберёт Господь, чтобы там призывалось Имя его. Придёшь к священнику, какой будет в те дни, и скажешь: возвещаю сегодня, что я вошёл в землю, которую клялись дать отцам нашим. Священник возьмёт корзину из твоих рук и поставит перед жертвенником.

При слове «корзина» у каждого перед глазами встала своя. В Египте в корзинах носили глину к формам для кирпича; в пустыне их плели заново, из тростника у воды и из пальмового листа у колодцев, и сорок лет каждое утро приносили к шатрам полными мана. Плодов своего поля в них не носил ещё никто. «Священника, который будет в те дни» ты услышал так, как слышат о себе, — и о тех, кто наденет твои одежды после тебя.

Корзина — донесение. Стоящий на смене пишет в журнал поста: смену принял, всё на месте. Так и каждый дом за рекой раз в год скажет у места: я в земле, и земля родит. Корзину поставят перед жертвенником, над которым встанет мой шем. Хлеба этого мне не нужно; мне нужно знать, что земля занята и межи стоят.

Потом Моисей дал слова, которые каждый скажет над своей корзиной сам, и говорил их медленнее всех прочих, чтобы левиты донесли их до последних рядов целыми: «Отец мой оставил Сирию и сошёл в Египет с малым числом, и стал там народом великим. Египтяне делали нам зло и налагали на нас тяжкие работы; мы возопили, и Господь услышал нас и вывел рукой крепкой и мышцей высокой, знамениями и чудесами, и привёл на это место, и дал нам землю, где течёт молоко и мёд. Вот я принёс начатки плодов земли, которую ты дал мне». Эти слова не исполняют, а говорят — каждый своими устами, над своей корзиной, чтобы и внук, родившийся в земле, помнил Египет, которого не видел.

Отец в этих словах — Иаков. Сирия — это Харран, город моего сына Нанна-Сина: оттуда взяли жену Исааку, туда ушёл за жёнами Иаков и оттуда же ушёл тайком, пока Лаван стриг овец, а в Египет сошёл стариком, со всем домом. Знамения, о которых сказал Моисей, Египет видел сам.

Седая женщина из Иуды, помнившая ночь выхода, при словах «рукой крепкой» закрыла глаза. Маала, старшая из дочерей Салпаада, слушала слова о корзине как свои: у неё за рекой будет своя земля — та, о которой они с сёстрами просили у дверей Шатра, чтобы не изгладилось имя отца, — и своя корзина. Веселись, сказал Моисей, ты, и левит, и пришелец, что у тебя. Погонщики из Сеира спросили у ближних, о ком это — «пришелец». Им ответили: о вас.