Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Сера и соль — не образ речи: так выглядит земля, на которую упало Оружие Ужаса. Моисей сказал «во гневе». Гнева там не было. Был приказ, и слово за ним было моё: пристань наших кораблей на Синае, ТИЛ.МУН, не должна была достаться Мардуку. Совет слово принял, Ану дал согласие с Нибиру, Нинурта отдал приказ с высоты, Нергал ударил с неба. Брат мой был против и говорил, что ветер не спрашивает, кто прав. Злой Ветер ушёл тогда на восход и опустошил города Шумера, и мой Ниппур вместе с ними. Брат записал это верно.

За что Господь сделал так с этой землёй, спросят все народы, говорил Моисей, и им ответят: за то, что оставили договор и пошли служить богам, которых не знали и которых он не уделил им. Кому какие народы достались при разделе, ты уже записал. Прибавлю одно: у каждого из нас свой народ, и чужого никто из нас беречь не станет.

Сокрытое — Господу, Богу нашему, сказал Моисей, а открытое — нам и детям нашим вовек, чтобы исполнять все слова этого закона. Моисей сказал верно. Сокрытое — мне: на каком холме встанет моя колесница, как зовут народ, что налетит орлом, когда придут последние дни. Открытое — вам. Оно записано, и спросят с вас только его.

Солнце к тому времени стояло над самым Шатром. Моисей сказал левитам, что договор ещё не весь, и от ворот не ушёл никто. Подросток-водонос, когда Халев показал ему на тень у ограды, мотнул головой и остался где стоял: сегодня его поставили здесь.

После полудня Моисей заговорил о тех, кто окажется далеко отсюда. Ряды стояли так же, как утром: дровосеки и водоносы впереди, рядом с князьями, жена воина из Завулона у самых ворот. В полдень женщины пустили по рядам лепёшки из мана, и ели стоя, не расходясь по шатрам. Халев разломил свою лепёшку пополам и отдал половину подростку-водоносу; тот взял не сразу. Старейшина из Дана спросил дровосеков про корень акации, и один из них стал объяснять ему, как корчуют пень, — показывал руками, пока Моисей снова не поднялся на камень.

Когда придут на тебя все эти слова, благословение и проклятие, говорил Моисей, и ты вспомнишь их среди народов, куда рассеет тебя Господь, и обратишься к нему всем сердцем, — тогда он помилует тебя и снова соберёт из всех народов; хоть бы рассеяние твоё было от края неба до края неба, и оттуда возьмёт тебя. Слово «рассеет» стан знал плохо. Сорок лет он ходил одним телом: где вставал Иуда, там за ним вставал Иссахар, отбившаяся овца к вечеру находилась у соседнего загона, а человека, отставшего от облака на день пути, искало всё колено. Лучше других это слово поняли пришлые: их деды оставили своих в Египте и больше их не видели.

Край неба пастухи знают: утром он лежит на горах Моава, вечером — на горах за рекой. У меня край неба другой. С Небесной станции Игигов Ки видна вся, как круглый камень на ладони, от льдов до льдов, и рассеянных по ней не ищут — их видно. Вывести людей из чужого удела — дело колесниц, а не слова.

Обрежет Господь сердце твоё и сердце семени твоего, говорил Моисей, чтобы любил ты его всем сердцем и всей душой и жил. На слове «обрежет» переглянулись молодые мужчины. Сами они, родившиеся в пустыне после горы, обрезаны не были: в переходах этого не делали, и вслух об этом в стане не говорили. Слово пришлось им по живому. Обрезанная плоть — знак между Командованием и родом; я дал его Аврааму у Хеврона. Плоть обрезают каменным ножом за одно утро. Сердце этого народа я обрезаю сорок лет и ещё не кончил.

Эти проклятия, говорил Моисей, Господь положит на врагов твоих, которые гнали тебя, а тебе даст обилие во всяком деле рук твоих — в плоде чрева, в приплоде скота и в плодах земли. «Которые гнали тебя» старики услышали по-своему. Гнали их однажды — до самого моря, на боевых колесницах, и стука тех колёс по камню они не забыли до седины. Те колесницы положил в море ветер моего сына Адада. На словах «в плодах земли» в задних рядах заговорили: землю в стане не пахал никто, и как сеют ячмень, помнили только самые старые — по Египту, детьми, у отцовских полос.

Заповедь эта не тяжела для тебя и не далека от тебя, говорил Моисей: не на небе она, чтобы спрашивать, кто взойдёт за ней на небо, и не за морем, чтобы спрашивать, кто переправится за ней за море. Кто всходил за словом на гору, знал весь стан: он стоял сейчас перед ними на камне. Из-за моря стан пришёл сам, по дну, в одну ночь, и возвращаться туда за словом не собирался никто. Близко к тебе слово, сказал Моисей, в устах твоих, в сердце твоём и в руках твоих. На словах «в руках» он протянул к рядам раскрытые ладони. Пальцы правой были у него в чёрных пятнах: по ночам он писал и отмыть чернила до утра не успевал.

Так и есть. На небе — моё: Нибиру, Совет и то, что там решают без вас. Ваше я вам спустил. Две скрижали лежат в Ковчеге под херувимами, остальное Моисей дописывает по ночам.

Смотри, сказал Моисей, я положил сегодня перед тобой жизнь и смерть, добро и зло. Будешь слушать — будете жить, и будет вас много; отвратится сердце твоё — погибнете и не продлите дней на земле, ради которой переходите Иордан. Иордан за Шатром в эти дни поднимался. Вода со снегов Ермона каждую ночь прибывала на ладонь, и у бродов дозорные Иисуса переносили колья выше по берегу. Как переходить такую реку с детьми и стадами, в стане не знал никто, и Моисей об этом не сказал. Как они перейдут, знал я. Переводить их будет не Моисей.

Тень ограды к этому времени дотянулась до первых рядов. Свидетельствую вам сегодня небом и землёй, сказал Моисей. Рук к небу он не поднял: показал за Шатёр, на небо над рекой, куда им