Договор у Иордана - Клод Опусов Старший

Содома он помянул не для красного слова. Долина до удара стояла в садах, как сад, который мы насадили когда-то в Э.ДИНе. Когда Нергал поднялся в небо и ударил Оружием Ужаса, сады сгорели вместе с городами, и над ними встало Солёное море. По его берегам и теперь растёт куст, у которого плод снаружи хорош, а внутри пыль и горечь. Чужую лозу он и назвал содомской: с виду гроздь, а во рту пепел.

Как одному гнать тысячу, а двоим — тьму, если не Господь предал их? Эту строку Иисус повторил так, как говорят строю перед боем, и воины запомнили её первой.

Видите, видите, пел Моисей, что это я и нет бога, кроме меня: я умерщвляю и оживляю, я поражаю и исцеляю. Подниму к небу руку и скажу: живу я вовек. На этих словах он поднял руку. Иисус, повторяя, своей руки не поднял: клятва была не его. «Вовек» — слово людей: у нас и счёт шаров конечен. Для тех, кто будет петь, шар и вечность — одно.

Последнюю строку Моисей сказал громче прочих: веселитесь, небеса, с ним, и да поклонятся ему все сыны Божии; веселитесь, народы, с народом его; он отомстит за кровь сынов своих и очистит землю народа своего. Иисус повторил её, и у ворот долго никто не шевелился. Моисей опустил руки и смотрел поверх голов, на хребет Аварим.

Совет Ануннаков мне не кланяется, и сыны Божии — так люди зовут нас — мне не поклонятся: над нами Ану. Где песнь говорит моим голосом, говорит Моисей, и я не поправил в ней ни строки. Она сложена не для Совета, а для детей, которые будут петь её за рекой. Песнь и была законом, только короче: таким, чтобы унести его в памяти туда, куда свиток не понесут, — на выпас, в поле, к очагу.

Кончив, Моисей сказал уже не строками, а так, как говорил все эти дни: приложите сердце ко всем словам, которые я сегодня свидетельствую вам, и заповедайте их сыновьям. Это слово для вас не пустое, это жизнь ваша. На слове «жизнь» он показал рукой не на Шатёр, где сбоку Ковчега лежал свиток, а на тех, кто стоял перед ним. Жена воина из Завулона, которой рожать предстояло уже за рекой, стояла у самых ворот, держа руку на животе, и на этом слове подняла глаза. Иисус повторил и это. Собрание отпустили, и в тот день у ворот не спорили.

Когда площадь перед воротами опустела, Моисей вошёл в Шатёр. Там горел светильник и пахло курением, как пахло сорок лет, и я сказал ему из-за завесы то, что он знал с осени: взойди на гору Аварим, на Нево, что в земле Моава против Иерихона, посмотри на землю Ханаан и умри на горе, как умер Аарон на Оре, — за воду Препирательства в Кадесе, в пустыне Син, где вы не явили моей святости перед сынами Израиля. Напротив увидишь землю, а войти не войдёшь. Ор ты помнишь: там с отца сняли одежды и надели их на тебя, и ты отошёл на десять шагов, потому что первосвященник не входит ни к какому умершему, даже к отцу. Потом я прибавил: «Завтра. Когда благословишь колена».

Осенью я назвал ему гору без дня: ему оставалось договорить с народом. Теперь договорено было всё, кроме последнего слова каждому колену. Гора носит имя Набу, внука моего брата. Выбрал я её не по имени, а потому, что она стоит над станом против Иерихона и колеснице есть где стать на её вершине; что имя это ещё скажется, я знал.

Моисей ничего не ответил. Он постоял перед завесой, как стоят, когда слушают, а слов больше нет, и вышел. Ты видел его лицо у дверей, Елеазар, и ни о чём не спросил. Такое лицо бывает у пастуха, когда стадо дошло до водопоя.

До вечера он пробыл у себя один. Когда стемнело, он послал за Иисусом. Иисус спросил, что сказал Господь. День, ответил Моисей. Завтра на рассвете поставь колена у ворот, каждое под своим знаменем; левитов по рядам не посылай и сам за мной не повторяй. Задние не услышат, сказал Иисус. Услышат, сказал Моисей: слов будет немного.

До полуночи Иисус ходил по станам — ко Льву, к лицу человека, к Быку, к Орлу — и в каждом говорил князьям одно: где стоять и когда. У Орла князь Дана вышел к нему с мечом у пояса, решив, что ночью снимают стан, и, услышав, где стоять, отпустил своих спать. Зачем, не спросил никто.

В стане в ту ночь долго не ложились. У очагов говорили вполголоса о том, что Моисей был в Шатре и вышел молча; больше говорить было не о чем, а разойтись не могли. Левит стражи облака, сменяясь, сказал пришедшему то же слово, что говорили друг другу сорок лет: стоит. Мои люди в серых плащах, что ночью проходят по стану, до рассвета дважды прошли мимо шатра Моисея. Моисей спал.

Колена стояли у ворот двора с тёмного утра седьмого дня двенадцатого месяца — так, как их поставил ночью Иисус. Шесты четырёх знамён вбили полукругом перед воротами. Против ворот стоял Лев, под ним — Иуда, Иссахар и Завулон; по сторонам — лицо человека над Рувимом, Симеоном и Гадом, Бык над Ефремом, Манассией и Вениамином, Орёл над Даном, Асиром и Неффалимом. Левиты стояли у самых ворот, без знамени, как стояли всегда. По рядам их не послали, и Иисус у камня в то утро за Моисеем не повторял.

Над Аваримом только светлело, когда Моисей встал на камень. Ты стоял позади него, во дворе, в одеждах отца; в сгибе наперсника у тебя на груди лежали Явление и Истина. Человеком Божиим звали Моисея в стане, и благословлял он не голосом вождя, а голосом отца над постелью: тихо, дождавшись, пока в сером свете станут различимы лица первых рядов.

«Господь пришёл с Синая, — начал он, — и явился нам из Сеира, и поспешил с горы Фаран с тьмами Кадеса; по правую руку его — вестники». Так видели снизу дорогу моей колесницы: с юга, от поста над чёрной равниной, над горами Сеира и над Фараном. Вестниками по правую руку Моисей назвал моих людей: у горы он видел их ближе, чем кто-либо из стана. Дальше он сказал, что закон заповедал им Моисей,