Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

Он был сосудом. Каналом. Проводником Перуновой Воли. И он знал, что, когда эта воля через него изольётся полностью, от него самого почти ничего не останется. Но это было не страшно. Это было… правильно.

Он бил раз за разом, без передышки, десятки выстрелов подряд. Не десятки, не сотни – тысячи тварей испарялись в секунды. Небо ответило ему. Свинцовые тучи, которых не было минуту назад, сгустились над долиной. И с них, с оглушительным треском, обрушились вторичные молнии, бившие в самые гущи орд тьмы. Гром гремел с такой силой, что скалы дрожали и раскалывались.

Казалось, сам Перун пришёл на сечу, и Макс был лишь его земным воплощением, проводником его безграничной ярости. Это было месиво. Армагеддон. Свет, гром, пепел, вонь горелой плоти. Даже Кремень, видевший всё, вжался в землю, прикрыв голову руками, и в его глазах читался немой, почтительный ужас перед мощью, в десятки раз превосходящей его собственную. Варяги и горцы лежали ниц, не смея поднять головы, оглушённые грохотом и ослеплённые вспышками. Велигор стоял на коленях, воздев руки к небу, и слёзы текли по его лицу – слёзы благоговения и ужаса. Он что-то шептал на древнем языке, можно было различить: «…Перун… Слава… Владыко…»

Последние твари, охваченные паникой, попытались бежать. Но молнии настигали их, испепеляя дотла. Казалось, длилось это вечность. На самом деле – несколько минут. И вдруг… всё стихло. Гром прекратился. Молнии исчезли. Свет померк. В долине воцарилась оглушительная тишина. Воздух был пропитан запахом озона и пепла. Вся долина, куда хватало глаз, была усеяна чёрным пеплом и оплавленными кусками стекла. Ни одной живой твари.

Макс стоял на коленях, дымясь, как раскалённый уголь. Коготь Перуна в его руке потух, снова став просто древним артефактом. Он тяжело дышал, из его носа и ушей текла кровь. Он был пуст. Совершенно пуст. Но он был жив. И они все были живы.

Оглушительная тишина, наступившая после грохота молний, была густой и тяжёлой, как мокрый снег. Воздух пах озоном, пеплом и раскалённым камнем. Один за другим воины начали поднимать головы, осматриваясь с выражением глубочайшего шока и неверия на лицах. Перед ними простиралась выжженная, оплавленная долина. Ни шевеления, ни звука. Только чёрный пепел, стеклянные натёки на камнях и всепроникающая тишина.

Первым пришёл в себя Кнут. Не отходя от Лизы, он проверил её пульс – слабый, но ровный. Она была без сознания, её лицо белее снега Эльбруса.

– К реке! – его голос, хриплый от дыма и напряжения, прозвучал как выстрел. – На воду! Раненых ко мне!

Они пришли в движение из последних сил, почти доползли до бурного потока. Здесь, у воды, жизнь ещё теплилась. Велигор, игнорируя собственную усталость, принялся за дело. Он развёл небольшой, но жаркий костёр, взял трав и корешков из своих походных запасов. Вода в медном котле закипела, наполняя воздух горьковатым, но чистым ароматом целебных отваров.

Особые силы он направил на Лизу. Уложив её на мягкую подстилку из плащей, он погрузил наконечник своего посоха в чашу с тёплым отваром. Раухтопаз замерцал мягким, зелёным светом. Велигор начал напевать древние, монотонные заклинания, проводя посохом над её телом, не касаясь его. Казалось, сама живительная сила гор струилась из камня, обволакивая девушку, вливаясь в её истощённое тело. Цвет постепенно возвращался к её щекам, дыхание становилось глубже.

Перевязав и напоив отварами всех раненых, группа рухнула без сил у костра. Они проспали не ночь. Они проспали ночь, весь следующий день и ещё одну ночь мёртвым, исцеляющим сном, из которого их не могли вывести ни ветер, ни рёв реки.

К утру второго дня они начали приходить в себя. Первым очнулся Макс.

Он чувствовал себя выжатым, как лимон, но странно… чистым изнутри.

…Ледяной ветер выл среди скал, забираясь под кольчугу и выжимая из тела последние капли тепла. Макс судорожно сжал в ладони Коготь Перуна, ища в его шершавой поверхности опору. И вдруг, сквозь рёв вьюги, сквозь пронизывающий холод, сквозь шум реки, до него донёсся другой звук – далёкий, тёплый, как летний дождь. Смех. Её смех. И память, яркая и сочная, накрыла его с головой, словно спасительная волна…

Он вспомнил тот день. Тот единственный, подаренный им между свадьбой в Ладоге и страшным заданием Лесогора. День, который начался как романтический роман.

Солнце ласково припекало спину, а воздух на берегу Волхова был густым и сладким, как мёд. Макс и Милолика сидели на выбеленном брёвнышке, брошенном давным-давно вешними водами. Он пытался объяснить ей, что такое «фотография», водя пальцем по воздуху.

«И он… ловит свет? Навсегда?» – её большие, васильковые глаза были полны изумления. В них не было ни капли недоверия, лишь чистое, детское любопытство к чуду.

«Ну, типа того, – смущённо бормотал Макс. – У нас много чего такого. Машины – железные колесницы, которые сами ездят. Самолёты – железные птицы, на которых люди летают по небу. Еда из магазина, где всё уже готовое, в коробочках».

Он говорил, а сам слышал всю пустоту этих слов. Рядом с реальностью, в которой они сидели – где шелестела настоящая трава, пахло настоящей рекой и тёплым деревом, – его мир с его «коробочками» казался картонным и призрачным.

«Странно, – тихо проговорила Милолика, глядя на текущую воду. – У вас всё есть… и ничего нет. Всё сделано за вас. А зачем тогда сила?»

Вопрос повис в воздухе, простой и оглушительный. Макс посмотрел на свои руки – руки, которые ещё недавно знали только клавиатуру и геймпад, а теперь держали топор и чувствовали мощь силы Перуна.

«Сила… там не очень-то и нужна, – признался он, и в голосе его прозвучала горечь. – Там главное – потреблять. Покупать, иметь, менять. У нас продаётся всё, в том числе и любовь. А сила… она мешает. Ты становишься неудобным. Лучше быть как все. Спокойным. Удобным».

Он впервые с такой ясностью осознал и озвучил то, что давно чувствовал. Его время – время комфортной слабости. Время, где главный подвиг – удачно вложить деньги или «запикапить» глупую девушку, а главная драма – лайков в соцсетях стало меньше.

Милолика покачала головой, и светлые пряди выбились из-под платочка.

«У нас всё иначе, – сказала она, и в её голосе не было осуждения, лишь констатация факта, твёрдого, как камень её мира. – Наше время – время героев. Не потому, что мы все сильные. А потому, что