Чтец Горизонтов - Велесогор Волх
Радомир (ставит пустую чашу на стол. Взгляд его становится пронзительным, как копьё. Он смотрит на Иуду Искариота):
«Но горе… горе человеку тому, которым Сын Человеческий предаётся! Ибо лучше бы было человеку тому не родиться.»
Тишина повисла гробовая. Все смотрят друг на друга в ужасе. «Кто?! Кто это?!» – шепчутся они. Иуда Искариот бледнеет, как полотно, но сидит, сжавшись. Радомир не называет имени вслух. Он лишь протягивает Иуде… последний кусок хлеба, обмакнутый в мёд (традиционный жест особого уважения у славян, но здесь – знак последнего шанса или горькая ирония).
Иуда Искариот (голос дрожит, он едва берёт хлеб):
«Рабби… это я?..»
Радомир (смотрит ему прямо в глаза, взгляд бесконечно печальный):
«Ты сказал. Иди. Что делаешь, делай скорее.»
Иуда вскакивает, как ужаленный, роняет хлеб и выбегает в ночь. Остальные не понимают, думают, Радомир послал его купить что-то к празднику или раздать милостыню.
Радомир (когда дверь захлопнулась, обводит взглядом оставшихся. Голос его смягчается, наполняясь теплом и скорбью):
«Чада мои… ещё малое время с вами. Заповедь новую даю вам: да любите друг друга! Как Я возлюбил вас… так и вы да любите друг друга!»
«По тому узнают все, что вы Мои ученики… если будете иметь любовь между собою.»
«Не оставляйте себе требы! Хлеб Земле-Матери – в память. Сурица Роду Всевышнему – в завет. Сие творите… и Я с вами. Духом Моим, Словом Моим, Любовью Моей.»
«Помните Книгу Жизни, что пишем мы вместе. Страницы её – в сердцах ваших. Несите её миру! Пишите дальше! Даже когда тьма сгустится… свет правды в вас да не угаснет!»
Лесогор на острове Валаам.
Лесогор стоит перед огромным священным костром в Святилище у дуба. В руках – чаша с сурицей и ломоть хлеба. Гости-странники (в смиренных одеждах, но с горящими глазами) стоят рядом. Камень-Сердце на груди Лесогора пульсирует тусклым, кровавым светом. Он чувствует острую боль и тоску.
Лесогор (поднимает хлеб к Луне):
«Земля-Мать! Прими требy чада моего… Хлеб его души… отданный за Правду.»
Бросает кусок в огонь. Пламя вспыхивает ярко, ненадолго приняв очертания Радомира.
Лесогор (поднимает чашу с сурицей):
«Род Всевышний! Прими кровь завета нового… кровь светоносца…»
Он выливает сурицу в костёр. Огонь взревел, стал синим, почти белым, осветив всё святилище неестественным светом. В пламени мелькнуло древо скорби.
Лесогор (голос – стон):
«Чадо… Радомир… Заключаешь завет… Ценой крови… Да будет воля Рода!»
Камень-Сердце вспыхивает так ярко, что гости падают ниц. Лесогор видит на миг: Радомира в горнице, раздающего хлеб ученикам. Слёзы текут по лицу волхва.
«Пишите Книгу…» – шепчет он гостям. – «Запомните… и напишите…»
В горнице:
Радомир вдруг вздрогнул. Он почувствовал жгучую боль в груди и тепло Камня-Сердца Лесогора, смешанное с бесконечной тоской. Он посмотрел на север, будто сквозь стены. Маленькая улыбка тронула его губы. Он поднял последний кусок хлеба.
Радомир:
«Отче… Род Всесущий… Свершилось. Завет заключён. Требы приняты. Книга открыта. В руки Твои предаю дух мой…»
Он встал. Ученики встали за ним. Горница опустела. Остались лишь крошки хлеба да пустая чаша на столе. И тревожная ночь за окном, ведущая к Гефсиманскому саду.
Требный обряд завершён. Жертва приближается. Книга входит в свою самую страшную и светлую главу.
Берег чужих богов
Ладьи, израненные битвой и ветрами, вошли в воды Великой Реки не как победители, а как тени. После бескрайней солёной синевы устье Нила показалось им входом в иной мир – зелёным, плодоносным, душным и невероятно шумным.
Воздух стал первым, кто атаковал их чувства. Он был густым, тяжёлым и многослойным. Влажный запах речной воды и илистых берегов смешивался со сладковатым дымком жарящейся на углях рыбы, едкой пылью специй, кисловатым духом забродивших фруктов, терпким ароматом цветущего лотоса и неизменным фоном – запахом горячего камня, ослиного навоза и человеческого пота. Дышать им было всё равно что есть густой, пряный суп.
«Морская Удача» и «Стражница» осторожно причалили не к каменным молам, а к деревянным сваям огромного порта, кишащего, как муравейник. Их поставили рядом с десятками других судов: широкобёдрых египетских барж, под завязку нагруженных гранитными блоками; изящных греческих бирем с золочёными носовыми фигурами и приземистых финикийских кораблей, от которых пахло смолой и кедром.
И тогда на них обрушилась симфония Мемфиса.
Звук бил по ушам сплошной оглушительной стеной: непрерывный многоязычный гвалт, гортанные крики египетских грузчиков, мерная речь греческих купцов, латынь римских легионеров, щебет нубийцев. Рёв ослов, блеяние коз, мычание быков, готовящихся к пути на бойню. Скрип канатов, рокот катящихся по настилам бочек, металлический лязг весов. Удары молотков медников и шипение раскалённого металла, опускаемого в воду.
Зрелище было таким пёстрым, что глаза разбегались, не зная, за что зацепиться.
Люди. Казалось, здесь собрались все народы Ойкумены.
Египтяне. Смуглые, практически чёрные нубийцы в набедренных повязках несли на сгорбленных спинах тюки, вдвое превосходящие их по размеру. Важные писцы с тщательно выбритыми головами и в белоснежных схенти, с деревянными палетками за поясом, деловито сновали между пристанями. Жрецы в леопардовых шкурах и с посохами в виде змей с высокомерием взирали на суету смертных.
Чужеземцы. Суровые римские легионеры из местного гарнизона в кожаных лориках и с гладиусами у пояса прохаживались по набережной, и их взгляды, полные холодного превосходства, заставляли толпу расступаться. Греки в белых хитонах с папирусными свитками в руках яростно торговались с купцами. Арабы в пыльных ихрамах вели навьюченных верблюдов, которые флегматично жевали, иногда плюясь в прохожих.
Архитектура. Нагромождение стилей и эпох. Массивные, циклопические блоки древних храмов и дворцов фараонов соседствовали с изящными греческими колоннадами и утилитарными римскими постройками с черепичными крышами. Дома были в основном глинобитные, плоскокрышие, выцветшие до цвета пыли. Повсюду высились бесчисленные статуи фараонов и богов – сфинксы, обелиски, колоссы с безразличными каменными ликами, наблюдающими за суетой тысячу лет.
Наши герои сошли на берег, чувствуя себя непрошеными гостями.
Садко окидывал всё хозяйским взглядом кормчего, считывая цены на грузы, оценивая прочность канатов и высматривая, где можно выторговать смолу и свежий хлеб. Но даже его, видавшего виды, охватила лёгкая оторопь от этого вавилонского столпотворения.
Кремень стоял неподвижно, как скала, застывшая во времени. Его мускулистая фигура с секирой за спиной вызывала не любопытные, а откровенно испуганные взгляды. Он не смотрел, а внюхивался, вбирая воздух, пытаясь уловить в этой густой смеси запахов тонкую, ядовитую струйку – запах древней Тьмы, что зовёт их сюда.
Варяги сбились