Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

– Чем служить, господин? – бойко выпалил он на местном диалекте, где чувствовалась примесь греческих слов.

Из глубины капюшона послышался голос. Тихий, сухой, безжизненный, словно скрип пересохшей кожи. Он говорил на том же наречии, но его речь звучала архаично, странно чисто, будто вышел из древнего папируса.

– Хенкет. И аах.

Упутет замер на мгновение, удивлённый как выбором дешёвой чечевичной похлёбки и ячменного хлеба, так и звучанием этих простых слов. Но кивнул и убежал.

Вскоре он вернулся с глиняной миской, лепёшкой и кувшином. Поставил на стол и замер в ожидании монеты. Дрожащая, забинтованная рука протянула ему медную монету. Парень широко улыбнулся и отскочил, чтобы дать странному гостю поесть.

Тот, кто сидел в углу, не стал снимать капюшон. Он наклонился над миской. Из тени савана показались… не губы. Что-то иное, скрытое бинтами. Раздался тихий, влажный, чавкающий звук. Он не ел, он втягивал в себя похлёбку, будто не имея зубов или вообще привычного рта. Его движения были медленными, механическими, лишёнными какого-либо удовольствия. Казалось, он не утолял голод, а исполнял древний, ненужный ритуал. Хлеб он оставил нетронутым.

Закончив, он поднялся и тем же шаркающим шагом направился к прилавку, где сидел «мери» – управляющий харчевней, толстый египтянин со счётной дощечкой в руках.

– Ночлег, – проскрипел голос из-под капюшона.

Мери оценивающе посмотрел на него, на его бедную одежду, кивнул.

– Есть келья. Скромная. Без окон. За две дебен меди.

Забинтованная рука снова полезла в складки одеяний и протянула ещё одну монету. Мери, удивлённо забрав её, крикнул тому же упутету:

– Проводи господина в келью номер седьмую. Наверх.

Мальчик, взяв светильник, повёл путника по крутой, тёмной лестнице на второй этаж. Воздух здесь был спёртым и пах пылью, старым деревом и немытыми телами. Он отодвинул деревянную заслонку в одной из дверей.

– Вот, господин.

Комната была крошечной, клетушкой под самой крышей. Всё её убранство составляли лежанка из грубых досок, покрытая тонким тюфяком, набитым, судя по запаху, соломой и сухими водорослями; глиняный кувшин для омовений и такая же миска на полу; деревянный стул с подогнутой ножкой. На стене висело маленькое, потускневшее зеркало из отполированной бронзы, вставленное в грубую деревянную раму. Оно было старым, покрытым пятнами и царапинами.

Упутет поставил светильник на пол и, бросив на странного постояльца последний любопытный взгляд, ретировался, захлопнув дверь.

Путник остался один. Он медленно обвёл комнату своим скрытым взглядом. В его позе не было ни разочарования, ни усталости от такого бедного приюта. Казалось, ему было абсолютно всё равно.

Его взгляд скользнул по лежанке, по кувшину, и… зацепился за бронзовое зеркало.

Он замер на месте. Затем, с той же неестественной, преодолевающей сопротивление медлительностью, он сделал шаг вперёд. Потом другой. Его кривая трость глухо стучала по глинобитному полу.

Он остановился перед потускневшей бронзой. В тусклом свете масляной лампы его отражение было смутным, расплывчатым, почти призрачным. Тёмный капюшон, грубые складки савана…

Медленно, очень медленно, дрожащая, забинтованная рука поднялась. Она потянулась к завязкам капюшона…

Тот же раб, что и в прошлый раз, снова лежал ниц перед чёрным диском в Чертоге Молчаливой Власти. Он был мокр от пота и быстрого бега по подземным коридорам, его дыхание свистело в пересохшем горле.

– Восстань, – раздался нетерпеливый, металлический голос Нехерифа. Лицо Верховного Жреца, выкрашенное в цвет вечного покоя, было непроницаемо. – Ты носишься как муха, потревожившая сон скорпиона. Докладывай. Чем заняты северные псы?

– Владыки! – слуга поднялся на колени, его глаза бегали по холодным каменным лицам жрецов. – Они… они не идут к Пирамидам! Они… устроили праздник!

В зале воцарилась напряжённая тишина, которую нарушал лишь тихий гул парящего кристалла, в который нельзя было взглянуть без боли.

– Говори яснее, ничтожество, – прошипела Исидерет, поблёскивая обсидиановыми зубьями систра.

– Они сняли поместье! Большое! «Пер-аа» на берегу Нила, с садом, с беседками, с собственным причалом! Поставили там свои ладьи! – раб почти захлёбывался, стараясь выложить всё разом. – И… и веселятся! Словно на пиру у своего князя! Уже семь дней!

Нехериф медленно поднял бровь. Это было единственное проявление удивления.

– Веселятся? – его голос прозвучал тихо и страшно. – Описывай. Каждую мелочь.

– Они наняли музыкантов! Не наших, а каких-то дикарей с систрами и барабанами! Звуки их плясок доносятся с виллы до самых окраин! Они закупили горы еды! Фрукты, сладости, мясо! Пекут свои лепёшки на открытом огне во дворе! – слуга сделал паузу, чтобы перевести дух.

– Их воины… они бродят по рынкам, тычут пальцами на товары, смеются громко, пьют финикийский мёд в харчевнях, заигрывают с торговками! Тот, что зовётся Садко, всё время у причала, смотрит на корабли, торгуется с моряками, будто собирается покупать новый флот! Другой, великан с холодными глазами, молча сидит на камне у воды и точит свой топор, но выглядит спокойным! Все они… они расслаблены! Словно приплыли не с войной, а на поклон к нашим храмам!

Нехериф перевёл тяжёлый взгляд на раба.

– А трое? Тот, кого ждали, и его спутники? Юнец со светлыми волосами, девица и другой воин?

– Они! – глаза раба загорелись. – Они почти не покидают сад у виллы! Сидят на циновках прямо на берегу Нила! Девица, та, что с огненными волосами, смеётся, пробует финики, инжир, гранаты! Она плетёт венки из цветов лотоса! Другой воин, тот, что покрепче, учится стрелять из нашего лука, смеётся, когда стрелы падают в воду! А юнец… – слуга замолчал, ища слова.

– Юнец? – не позволил ему замешкаться Нехериф.

– Он сидит рядом с ними. Улыбается. Смотрит на реку. Иногда что-то чертит пальцем на песке, но потом стирает. Кажется… счастливым. Они все трое выглядят счастливыми. Как дети. Они кидают камешки в воду, кормят лепёшками нильских птиц. Я видел, как девица засмеялась и облила водой из реки того юнца, а он рассмеялся в ответ и попытался поймать её… Они играют, владыки! Играют, словно у них нет ни забот, ни цели!

В зале повисло ошеломлённое молчание. Даже циничный Аменемопет выглядел озадаченным.

– Семь дней? – наконец произнёс Нехериф, и в его голосе зазвучал холодный, нелицеприятный интерес. – Семь дней пиршеств и игр? Они тратят своё серебро на музыкантов и фрукты? Их предводитель кормит птиц и рисует картинки на песке?

– Так