Чтец Горизонтов - Велесогор Волх

Исидерет ядовито усмехнулась: – Может, их разум не выдержал величия Египта? Возможно, их дикие души дрогнули, и они решили вкусить от наших благ, пока не пришёл час возвращаться в свои холодные болота?

Собекемсаф хмыкнул, постучав пальцем по рукояти топора: – Или это трусость? Увидели наши стены, нашу мощь и решили не искушать судьбу?

Но Нехериф медленно покачал головой. Его зелёное, как у утопленника, лицо было сосредоточено.

– Нет. Это не трусость. И не слабоумие. – Он замолчал, в его глазах мерцали отблески кристалла. – Это… тактика. Непонятная. Чужая. Как шахматный ход, смысл которого виден лишь противнику. Они заставляют нас ждать. Выматывают наше внимание. Усыпляют нашу бдительность этим спектаклем беззаботности.

Он повернулся к рабу, и его голос стал острым, как лезвие бритвы. – Удвой наблюдение. Каждый их вздох, каждое брошенное слово должны быть мне известны. Особенно за тем, что рисует на песке. Это не детские каракули. В этом есть смысл. И я узнаю его.

– Слушаю, владыка! – раб снова ударился лбом о пол.

– И пусть «Уас-Ра-Анакет» продолжает бодрствовать, – добавил Нехериф, обращаясь уже к другим жрецам. – Их расслабленность – обманка. Удар придёт, когда мы его меньше всего ждём. И мы будем готовы. А их веселье… – он сделал паузу, и на его губах появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку, – …лишь сделает грядущее падение в прах ещё болезненнее. Исчезни.

Слуга пополз назад, оставляя жрецов в круге холодного света. Они переглянулись. В воздухе витало недоумение, смешанное с лёгкой, не признанной вслух тревогой. Враги, которые не вели себя как враги, были опаснее тех, кто шёл на приступ с открытым забралом.

А с берега Нила, сквозь толщу земли и камня, им почти чудился звук беззаботного девичьего смеха и плеск воды.

В келье было душно и тихо. Мерцающий свет масляной лампы отбрасывал пляшущие тени на глинобитные стены, превращая убогое помещение в подобие пещеры древнего духа.

Закутанный Путник стоял перед потускневшим бронзовым зеркалом. Его отражение было смутным, расплывчатым, будто призрачным. Он замер на несколько долгих секунд, словно прислушиваясь к тишине за дверью. Затем, с внезапной, неестественной для его старческой неуклюжести быстротой, он резко развернулся, подошёл к двери и с глухим стуком задвинул деревянный засов. Теперь их было двое в этой клетушке, он и его отражение.

Он вернулся к зеркалу. Дрожащая, забинтованная рука снова поднялась к завязкам капюшона. Пальцы, похожие на скрюченные корни старого дерева, с трудом развязали узлы.

Капюшон медленно спал.

В зеркале, в тёмном круге потускневшей бронзы, проступило лицо.

Это было лицо очень, очень старого человека. Кожа – темнее пергамента, испещрённая глубокими, как ущелья, морщинами, будто вся жизнь его была выжжена беспощадным солнцем и ветрами пустыни. Щёки ввалились, обнажая резкие скулы. Губы почти исчезли, превратившись в тонкую, белёсую щель. Но больше всего поражали глаза. Глубоко посаженные, они горели из своих темниц не старческой немощью, но странным, острым, живым интеллектом, абсолютно чуждым всему остальному облику. Это были глаза учёного, мага или безумца, вставленные в голову мумии.

Он пристально смотрел на своё отражение. И тихо, шёпотом, который был больше похож на шелест высохших листьев, начал говорить. Сперва на древнем, гортанном египетском:

– Хеку… (Магия) – Шеси… (Тайна, сокрытие) – Уатет… (Стезя, путь)

Потом его голос изменился. Из гортанного скрипа он стал ниже, твёрже. И зазвучали на нём совсем иные, дремучие, полные лесной силы слова:

– Мара… (Морок, наваждение) – Кощей… (Хозяин оболочки, хранитель формы) – Навь… (Тот свет, мир мёртвых, источник иной силы)

С каждым произнесённым славянским словом его старая, страшная голова будто колебалась в воздухе, как мираж. Бинты на его руках начали шевелиться сами по себе, ослабевать. Он поднял обе руки к лицу, его пальцы с ногтями-когтями впились в края той древней, сморщенной маски.

И начали сдирать её.

Это не было болезненно. Это было жутко. Словно снимали не кожу, а высохшую, окаменевшую глину. Послышался сухой, растрескивающийся звук. Из-под тёмного пергамента проступила более светлая кожа. Морщины поползли вниз, как сползающая ткань, обнажая гладкий лоб. Проваленные щёки наполнились, скулы стали моложе и мягче. Исчезла белая щель губ, проступил чёткий, молодой рот.

Наконец, он сбросил с головы всю старую личину вместе с наклеенными на неё седыми, жидкими прядями. Она упала на пол с глухим стуком, рассыпаясь в прах и клочки древней кожи у его ног.

В зеркале, в свете лампы, отразился совсем другой человек.

Молодой мужчина. Лет двадцати. Светло-русые волосы, спадающие на лоб. Умный, пронзительный взгляд зелёных глаз, в которых теперь горела знакомая сила и воля. Прямой нос, твёрдый подбородок, на котором темнела аккуратная, короткая, молодая бородка, подчёркивающая мужественность и не скрывающая юности. Это был Артём.

Он глубоко вздохнул, будто впервые за долгие дни вдохнул полной грудью, и провёл рукой по своему настоящему лицу, по бороде, ощупывая её с лёгким облегчением. Уголки его губ дрогнули в слабой, усталой улыбке. Маска Кощея, личина старого бедуина, была невероятно сложным и тяжёлым обрядом, отнимающим силы. Но она была необходима.

Он развязал и сбросил с себя грубый саван, под которым оказалась простая, но чистая рубаха и штаны. Затем, погасив светильник, он лёг на жёсткую лежанку. В полной темноте его зелёные глаза ещё несколько мгновений светились, как глаза кошки, думая о пирамидах, о жрецах, о луче смерти… а потом сомкнулись. Истинное лицо Волхва уснуло.

В это же время, на богатой вилле на берегу Нила, царствовала тихая, благополучная ночь. В своей опочивальне, в окружении мягких подушек, спал Артём. Тот самый светловолосый юноша, что семь дней веселился на берегу, ел фрукты и кидал камешки в воду.

Его сон был спокойным. Слишком спокойным. Без сновидений.

И вот, в предрассветный час, когда магия ночи была сильна, а магия обмана ослабевала, кожа на его лице задрожала.

Будто под ней зашевелилось что-то иное. Контуры скул поплыли, изменились. Волосы стали другими. Форма губ стала иной, более плавной. Очертания тела увеличились в размерах.

Беззвучно, как пустая змеиная кожа, спала личина – иллюзия, поддерживаемая общими силами, волхва и его собственной волей. Она растворилась в воздухе, оставив лишь лёгкий запах полыни и прелой листвы.

На подушке лежала голова другого человека. Лицо было старше, лет на тридцать.