Авантюрист - Юрий Александрович Уленгов

И всякий раз сжимался.

Можно было сколько угодно объяснять себе, что бояться пока нечего, что за мной ещё не пришли и вообще происходящее меня не касается. Вот только верилось в эти объяснения слабо. Я сидел, упершись локтями в колени, и слушал. Или лежал, закрыв уши ладонями.

Помогало плохо.

Я невольно начинал представлять, что именно там делают. Затем заставлял себя прекратить, однако стоило человеку закричать снова, как воображение принималось за прежнее.

Господи, только бы не орать вот так…

У меня оставалось достаточно времени, чтобы обдумать своё положение. Сначала я пытался восстановить последние минуты бала. Не целиком — с этим как раз затруднений не имелось, — а то, что могло объяснить удар прикладом и последующее заточение.

Человек в коричневом управлял мертвецами.

Я видел это, я проследил нити. Они тянулись к нему. Посол полыхал тёмным огнём, но нити шли не от посла.

Всё остальное было мороком.

На какое-то время я поддался ему и уже почти поверил, что пруссак стоял во главе бойни. Однако после столкновения с человеком в коричневом морок рассеялся. Я увидел, кто на самом деле дёргал мертвецов за ниточки.

А потом этот мерзавец попытался застрелить посла.

Зачем?

Тут даже особенного ума не требовалось. Если бы всё закончилось так, как он рассчитывал, объяснять свою невиновность прусскому дипломату уже не пришлось бы. Мёртвый некромант, мертвецы в посольских ливреях, нападение на великого князя… Превосходная картина. Особенно для тех, кто заранее подозревал пруссаков.

Попытка подставить посла. По крайней мере, именно так всё и выглядело.

Однако я помешал человеку в коричневом.

Не дал убить пруссака, сбил стрелка с ног и разорвал его связь с мертвецами. После этого твари перестали действовать сообща. Сами по себе они никуда не делись, однако справиться с разрозненными покойниками было всё-таки проще, чем с ордой, направляемой чужой волей.

Значит, сделал я всё правильно.

Так какого же дьявола сидел здесь⁈

На этом месте рассуждение всякий раз останавливалось.

Я мог сколько угодно перебирать увиденное, но после удара не помнил ничего. Меня оглушили, потом разоружили, обыскали, надели ошейник и отнесли в камеру. Кто приказал это сделать, кто присутствовал при обсуждении и что вообще обсуждали — неизвестно.

Оставалось придумывать.

Может быть, я всё-таки ошибся?

Эта мысль возвращалась чаще остальных. Я отбрасывал её, потом снова начинал проверять собственные воспоминания. В зале царил хаос. Со всех сторон давил чужой Дар, люди кричали, меня швыряло в толпе. Мог ли я неверно понять увиденное? Не разобраться в том, чего до конца не понимал?

Мог, наверное.

Я ведь не церковный старец и не учёный, всю жизнь посвятивший исследованию тёмного дара. Большую часть известного мне пришлось выяснять на собственной шкуре. Причём не всегда удачно.

Но человек в коричневом ударил меня Даром. Потом попытался убить посла. А когда я приложил его затылком о колонну, нити разом опали.

Нет. Тут уже никакой ошибки быть не могло.

Если я взял не того, почему всё произошло именно так?

Я сидел на лавке и тёр лицо ладонями, пока не начинало саднить. Потом опускал руки и снова возвращался к тому, что не давало покоя с самого начала.

Церковники собирались провести на бал своего человека. Я должен был отвлекать внимание, пока он занимался настоящим делом.

А я вместо этого набросился на человека в коричневом.

Которого сам же принял за их наблюдателя.

Допустим, это действительно был он. Допустим, я сорвал какую-то хитроумную операцию, о которой мне ничего не сообщили. Может быть, мертвецов подняли нарочно, чтобы выманить настоящих заговорщиков? Может быть, всё происходило по церковному замыслу, а я полез не туда и испортил им дело?

Прекрасный замысел. Людей только зачем жрать?

Я снова вспоминал разорванное горло, кровь на паркете, костяных стражей, сметавших охрану великого князя… Если это была операция Ордена, то от подобной структуры лучше держаться подальше.

Нет. Человек в коричневом был некромантом, поднявшим мертвяков и натравившим их на гостей. Всё, что произошло в бальной зале, говорило именно об этом. Какими бы хитрыми ни были церковные замыслы, натянуть на них случившееся у меня не получалось.

Однако на костёр меня могли отправить и без моего согласия с их рассуждениями.

От этой мысли становилось совсем скверно.

Я провёл пальцами по ошейнику. Холодный металл плотно охватывал шею. Под него не удавалось просунуть даже ноготь. Несколько раз я всё-таки пытался дотянуться до Дара.

Не надеялся особенно, просто проверял. Вдруг после сна что-нибудь изменится? Вдруг я неправильно сосредоточился? Или ошейник не вполне исправен и позволит хотя бы почувствовать привычное тепло?

Ничего.

Я оставался самым обыкновенным человеком. Голодным, грязным, с больной головой и весьма сомнительными видами на будущее.

Ещё недавно это показалось бы мне прекрасным известием. Никакого тёмного дара, никаких огарочков и чужой воли. Только почему-то избавиться от всего этого удалось именно тогда, когда оно могло пригодиться.

Я отнял руку от шеи и прислонился к стене.

Возможно, дело было вовсе не в ошибке.

Человек в коричневом мог очнуться раньше меня. Или его привели в чувство, пока я валялся без сознания. Если церковники действительно считали его своим, то кому они поверили бы? Ему или странному провинциалу, которого и без того приходилось держать на коротком поводке?

Вот именно.

Он мог рассказать что угодно. Что я напал на него, когда он пытался спасти посла. Что мертвецами управлял я. Что меня давно следовало сжечь, а вместо этого позволили разгуливать по столице и едва не погубили великого князя.

Оправдания? Какие оправдания? Дубравин лежит без памяти. Наденьте на него ошейник, заприте, а потом разберёмся.

Или даже не станем пытаться.

Последнее было особенно неприятно.

Я бы, пожалуй, сумел объяснить случившееся Филарету. Во всяком случае, попытался бы. Он знал обо мне достаточно, чтобы хотя бы выслушать. Вот только здесь не было ни Филарета, ни кого-то ещё, кто хотел бы меня выслушать. Здесь появлялся только одноглазый мерзавец с кружкой. И кто-то кричал в глубине подземелья.

Оставалось молиться. Причём просьбы становились всё скромнее. Поначалу я хотел, чтобы выяснилось недоразумение и меня выпустили. Потом — особенно после очередной порции диких воплей — чтоб меня пытали хотя бы не так яростно. Ну, или поверили тому, что я скажу во время пыток. Теперь я ловил себя на мысли, что хорошо бы, чтоб костер оказался достаточно жарким, и мне не пришлось долго мучиться.

Господи, ну почему нельзя