Авантюрист - Юрий Александрович Уленгов

К сожалению, надеяться на это было напрасно.

Отогревшись, я взял мыло и начал отмываться. Вода быстро потемнела. С волос сходила засохшая кровь, из-под ногтей — грязь, которую в камере я даже не пытался вычистить. Прикосновение к виску отозвалось болью, и голову пришлось мыть осторожнее.

Интересно, что всё это значило?

Может быть, действительно разобрались? Сейчас отведут к Филарету, он скажет, что произошла прискорбная ошибка, выразит сожаление и велит выпустить? Было бы неплохо. Даже очень. Я бы, пожалуй, даже сумел принять извинения, особенно если к ним будет прилагаться сытный обед…

Пальцы наткнулись на металл.

Я провёл по ошейнику и помрачнел. Ну да, конечно. Ошибка произошла, сейчас отпустят… Сначала пусть эту дрянь снимут, а уж потом будем радоваться.

Я потёр шею у края обруча, насколько удалось под него подобраться, и вернулся к мытью.

К тому времени, когда вода начала остывать, я уже чувствовал себя почти человеком. Во всяком случае, перестал дрожать, да и голова болела меньше. Оставался один вопрос: во что теперь одеваться?

На грязную одежду, сваленную у скамьи, даже смотреть не хотелось, не говоря уже о том, чтобы надевать снова. Может, завернуться в полотенце? Пусть любуются, раз не сообразили…

Дверь открылась. Вошёл всё тот же монах, внёс стопку одежды, положил её на скамью, затем поставил рядом сапоги.

— Одевайся.

Он снова вышел, не дав мне и рта раскрыть.

Ох уж эти молчальники… Слова из них не вытянешь.

Я выбрался из лохани, насухо вытерся и взялся за одежду. Рубаха оказалась чистой, из хорошего полотна, брюки тоже вполне приличные. Жилет, сюртук… Даже сапоги недешёвые. Я повертел один в руках, проверил подошву и невольно приободрился.

Во всяком случае, на рубище приговорённого не похоже.

Одевался я медленно. Пальцы ещё плохо слушались, особенно когда дошло до пуговиц жилета. Зато сухая рубаха после грязного тряпья доставляла почти столько же удовольствия, сколько горячая вода. Сюртук немного тянул в плечах, но сейчас придираться к посадке я не собирался.

Я поправил воротник и снова задел ошейник.

Вот ведь сволочь! Всё впечатление портит…

Едва я успел закончить, дверь открылась. На пороге стоял всё тот же монах.

— Следуй за мной.

Я вышел в коридор. Второго сопровождающего не было, одноглазого мерзавца — тоже. Монах пошёл вперёд, не глядя, иду ли я за ним, и нисколько не опасаясь опасного заключённого, на которого даже ошейник нацепили. То ли не допускал даже мысли, что я могу сделать какую-нибудь глупость, то ли был настолько уверен в себе, что мои глупости его вовсе не беспокоили.

Проверять не хотелось. С меня пока хватило.

Мы поднялись ещё на пару пролётов и оказались в новом коридоре. Здесь вместо факелов горели фонари, стены были отделаны, а двери выглядели так, что за ними вполне можно было ожидать приличный кабинет. Кабы не ошейник, я бы даже, пожалуй, почувствовал себя гостем.

У одной из дверей монах остановился, почтительно постучал и дождался ответа из комнаты. Затем открыл, отступил в сторону и мотнул головой.

Я вошёл — и замер на пороге.

Нет, в самой комнате ничего удивительного не было. Обычный церковный кабинет, сколько я их уже перевидал за последнее время… Но меня удивила отнюдь не обстановка.

Посреди комнаты стоял длинный стол. За ним сидело несколько человек. Один из стульев был отставлен, и, по всей видимости, предназначался для меня.

Я ещё раз оглядел присутствующих.

Прямо напротив меня сидел отец Филарет. Рядом — второй старец, которого я видел на наших встречах в часовнях. Тот, который высокий. А дальше… Дальше сидели прусский посол и великий князь Николай Павлович.

Вот этого я точно не ожидал.

Все четверо смотрели на меня так, словно моё появление было совершенно естественным.

— Проходи, сын мой, садись, — пригласил Филарет, как будто мы расстались пару часов назад и не было никаких дней, проведённых в камере. А ещё…

В голосе старца слышалась теплота.

Я даже прислушался. Нет, не показалось. Именно теплота. Отец Филарет был рад меня видеть.

Бред какой-то…

Я поклонился высоким гостям, взялся за спинку предложенного стула и отодвинул его от стола. Немного дальше, чем следовало. Потом сел, расправив плечи и постаравшись придать себе самый независимый вид, на который был способен после нескольких дней в каменной норе.

Николай Павлович явно заметил передвинутый стул. Взгляд его задержался на мне, но говорить он ничего не стал и с трудом подавил улыбку.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — продолжил Филарет.

— А так и не скажешь.

Я оттянул воротник и постучал ногтем по железному обручу. Получилось довольно выразительно.

— Ах да…

Старец щёлкнул пальцами.

У меня под подбородком негромко треснуло. Ошейник раскрылся и с тяжёлым стуком упал на пол. Одновременно внутри отозвалось знакомое тепло, от которого я едва не зажмурился. Дар вернулся.

Всего-то. Один щелчок пальцами… А старец-то силён.

Я нагнулся, поднял ошейник и повертел его в руках. Теперь эта дрянь выглядела совершенно безобидно. Просто металл. Два разошедшихся конца, петля, и чёрный камень, вплавленный в оправу…

Скривившись, я бросил ошейник на стол.

Посол проводил обруч глазами. Второй старец поджал губы, а Филарет будто бы и вовсе не обратил внимания на мой жест.

— Прежде всего хочу поблагодарить тебя за прекрасно исполненное поручение, — сказал он. — Ты сделал больше, чем мы могли требовать. Когда другие искали спасения, ты не убоялся зла и встал у него на пути. Благодаря тебе удалось раскрыть заговор, направленный против России и Прусского королевства, и уберечь от беды его императорское высочество.

Я слушал, всё ещё потирая шею и пытаясь осознать происходящее.

Пока я внизу гадал, дадут ли мне сказать последнее слово, здесь, оказывается, готовили благодарственную речь. Очень трогательно.

— И, что особенно важно для Ордена, — Филарет чуть подался вперёд, — благодаря тебе мы обнаружили предателя в собственных рядах. И даже не одного.

Я перестал тереть шею и посмотрел на него исподлобья.

— Надеюсь, это он орал там, в казематах?

Старец сдержал улыбку и едва заметно склонил голову.

На душе сразу стало теплее. Если бы я знал, что слышу вопли именно человека в коричневом, время, проведённое в камере, не показалось бы настолько бездарно потраченным. По крайней мере, было бы чему порадоваться.

— Я так понимаю, человек в коричневом фраке и оказался тем, от кого я должен был отвлекать внимание? — спросил я. — Вашим человеком, который во