Авантюрист - Юрий Александрович Уленгов

Я ведь даже из Петербурга уехал. Сидел бы в деревне, занимался варницей, спорил с Ерофеичем о хозяйственных расходах. Нет, понадобился здесь. Приезжай, Александр Алексеевич, помогай церкви, спасай посла…

Спас… Спасибо, очень хорошо получилось.

От нечего делать я принялся сочинять планы побега, вот только ни один из них не выглядел состоятельным. Я ведь даже не знал, где находился. В какой-то церковной темнице, это понятно, но что было над ней? Монастырь? Дом посреди Петербурга? Кладбищенская часовня? Сколько дверей отделяло меня от улицы и сколько вооружённых братьев стояло за каждой?

Можно сколько угодно мечтать о свободе, однако сперва следовало хотя бы выбраться из каменной норы. Без оружия, без Дара и с ошейником на шее.

В конце концов я вернулся на лавку.

Сидеть здесь было отвратительно. Бежать отсюда — невозможно. Оставалось дождаться, пока кто-нибудь всё-таки пожелает со мной поговорить, и постараться не думать о том, каким образом пойдёт разговор.

Я то засыпал, то просыпался, то снова начинал перебирать события бала. Каждый раз приходил к одному и тому же выводу и каждый раз ничего не мог с ним сделать. Человек в коричневом был виновен. Я помешал ему убить посла. Теперь я в камере.

Между последними двумя обстоятельствами явно недоставало какого-то объяснения.

И очень хотелось, чтобы мне его сообщили до того, как сожгут.

Когда за дверью вновь послышались шаги, я сначала решил, что принесли воду.

Сел, провёл ладонью по лицу и приготовился подняться. Под дверью появился свет, заметно ярче обычного. Я посмотрел на окошко, ожидая знакомого скрежета.

Вместо этого снаружи загрохотало железо.

Я замер.

Засов отодвинули. Дверь дёрнулась, с тяжёлым скрипом пошла внутрь и ударилась о стену. Я отшатнулся от света, заслонил глаза рукой и только потом разглядел людей в коридоре.

Снаружи помимо уже знакомого тюремщика стояли два монаха с факелами.

Я медленно опустил руку. Тюремщик стоял чуть сбоку, заглядывая в камеру поверх плеча одного из братьев. В трепещущем свете лицо со шрамами выглядело ещё отвратительнее, чем прежде.

— Ну что, соколик, дождался? — проскрипел он. — А вот и твой черёд.

И засмеялся.

Негромко, с каким-то влажным хрипом. Мне сразу вспомнился оборвавшийся вопль, и всё, что я намеревался сказать при появлении церковников, вылетело из головы.

Один из монахов сердито толкнул тюремщика плечом, заставив отступить от двери.

Тот перестал смеяться и повернулся к нему.

— А чего? Я ничего. Сказал только…

Второй брат даже не посмотрел в его сторону.

— Выходи.

Его голос прозвучал абсолютно бесцветно.

Я посмотрел на открытую дверь, потом перевел взгляд на монаха. Хотелось спросить, куда меня поведут, но ответ заранее представлялся достаточно ясно: куда надо. Или вообще ничего не скажут. А то и по почкам добавят. Надо оно мне?

Да пожалуй, что нет.

Я упёрся ладонями в лавку и, привычно согнувшись, поднялся.

В проёме пришлось пригнуться ещё ниже. Факел потрескивал совсем рядом, тепло коснулось лица, и я невольно задержался, однако монах чуть отступил, освобождая дорогу.

Я вышел и выпрямился.

Боже, какое же это было наслаждение!

Позвоночник хрустнул, плечи потянуло, в пояснице болезненно заныло. Я поднял голову, расправил грудь и впервые за всё время смог вдохнуть, не чувствуя себя сложенным пополам. Даже на мгновение закрыл глаза от удовольствия.

Даже если меня сейчас поведут на пытки, то одно это чувство того стоило!

— Иди за нами, — приказал монах.

Я открыл глаза. Он уже повернулся вдоль коридора, но перед тем, как тронуться, посмотрел на меня ещё раз.

— И без глупостей. Понял?

Я кивнул.

Понял. Где уж тут не понять.

Оба монаха двинулись вперёд. Свет факелов пополз по сырым стенам, вытянув на каменном полу две длинные тени. Я переступил с ноги на ногу, проверяя, смогу ли идти нормально, и пристроился следом.

Мама родная, ну где же я так нагрешил-то, а?

Некоторое время мы шли по узкому, тускло освещённому чадящими факелами коридору, со сводов которого капала вода. Потом монахи свернули за угол, прошли ещё немного и начали подниматься по винтовой лестнице.

Я шёл следом, придерживаясь за стену. Ступени были узкими, неровными, а ноги после нескольких дней на лавке слушались не лучшим образом.

Зарылись церковники основательно. Мы уже успели миновать несколько поворотов, а лестница всё не заканчивалась. Впереди покачивались факелы, по стенам ползли тени, и с каждым новым пролётом у меня понемногу отлегало от сердца.

Наверх — это хорошо. Если бы вели на пытки, повели бы вниз. По крайней мере, вопли доносились откуда-то оттуда. Хотя в здешних коридорах попробуй разбери, откуда что доносится…

Впрочем, радоваться было рано. Для хорошего костра тоже требуется выбраться на свежий воздух. Не станут же его разводить в подземелье…

Я споткнулся и выругался вполголоса. Эта мысль мне решительно не понравилась.

Однако до конца лестницы мы так и не добрались. На очередной площадке передний монах свернул в коридор, второй последовал за ним. Я с некоторым облегчением отвернулся от уходящих наверх ступеней.

Здесь было теплее. Камни под ногами были сухие, со стен не сочилась вода, да и запах стоял совсем другой. Двери тоже выглядели поприличнее: обычные деревянные, без железных полос и окошек.

Возле одной из них мы остановились. Монах толкнул створку и сделал приглашающий жест.

Я переступил порог, не зная, к чему готовиться, и, не веря своим глазам, уставился на стоявшую посреди комнаты лохань.

Над водой поднимался пар. Рядом стояла скамья, на ней лежали полотенце, мыло и мочалка. Я оглядел всё это, потом повернулся к монаху, пытаясь понять, что происходит.

— Мойся, — распорядился он.

— Погоди, а…

Дверь закрылась.

Некоторое время я стоял посреди комнаты, прислушиваясь. Снаружи никто не разговаривал, никто не собирался входить и объяснять происходящее. Оставалось либо продолжить задавать вопросы дверям, либо воспользоваться тем, что дали.

Я выбрал второе.

Фрак… вернее, то, что ещё недавно было дорогим новым фраком, снимался с трудом. Засохшая ткань цеплялась за рубашку, рукав пришлось стаскивать осторожно, чтобы не тревожить плечо. Бросив одежду на пол, я, наконец, понял, насколько сильно от меня несло.

М-да. Теперь хотя бы ясно, почему меня привели именно сюда. В таком виде даже палачу показываться неприлично.

Я избавился от остальной одежды, переступил через борт и опустил ногу в воду. Горячо! Постоял немного, привыкая, затем забрался целиком и медленно сел, подтянув колени.

Боже, какое же это было наслаждение!

Я откинул голову на край лохани и закрыл глаза. Вода щипала содранную кожу, но