Парагвайский вариант. Часть 4 - Олег Воля

Из записной книжки парламентского корреспондента Чарльза Диккенса

Часы показывали начало одиннадцатого вечера — того часа, когда лондонские театры выпускают публику, а Палата общин только входит во вкус. Г-н Младший Секретарь благополучно завершил своё предприятие — речь, которая могла бы усыпить легион самых неутомимых слушателей — и, с видом человека, исполнившего неприятный долг, опустился на скамью под жидкое «hear, hear», долетевшее откуда-то из дальних рядов. Сэр Роберт на правительственной скамье не поднял головы ни разу — ни в начале, ни в конце этого выдающегося произведения парламентского красноречия. Он перебирал бумаги с безмятежностью человека, для которого вопрос уже закрыт и которому остаётся лишь дождаться, пока остальные об этом догадаются.

Ваш корреспондент, сидящий на галерее с пером наготове, готовился уже к долгой и унылой ночи.

Тогда поднялся г-н Дизраэли.

Должен сразу предупредить читателя: описать, как именно поднимается г-н Дизраэли, не способен, по всей видимости, ни один смертный. Он не вскакивает, как честолюбивый провинциал, получивший наконец слово. Он не встаёт с той деловитой неуклюжестью, с которой поднимаются почтенные члены от аграрных округов. Он именно возникает — с некоторой ленивой торжественностью, которую трудно описать, но невозможно не заметить. Поправлена манжета. Взгляд брошен на палату — не спеша, как бросают взгляд на картину, которую видели прежде и которую снова, пожалуй, найдут занятной.

— Господа, — произнёс он, — я только что имел удовольствие выслушать весьма любопытную речь. Настолько любопытную, что на мгновение усомнился — нахожусь ли я в Палате общин британского парламента или в конторе какого-нибудь ломбардского банкирского дома.

Слева, где сидели виги, засмеялись. Несколько голосов воззвали: «hear him!» На галерее ваш корреспондент торопливо перевернул страницу.

Далее г-н Дизраэли с обычной своей любезностью объяснил палате, что ей предлагается признать правительство, составленное из людей, которые пришли к власти посредством конфискаций, расстрелов и того, что оратор с изысканной мягкостью именовал «террором». Объяснил, почему это предлагается: в Перу дескать имеются залежи гуано и хинной коры. Заметил, что, по его разумению, британская мораль продаётся всё дешевле — и нынешняя цена её есть птичий помет и древесная кора.

Ропот в зале — весьма различный по природе своей: на одних скамьях одобрительный, на других раздражённый, на третьих такой, что ваш корреспондент затруднился бы его классифицировать и просто записал в книжку слово «ропот», обведя его для верности кружком. Г-н Дизраэли между тем глядел на палату с таким безмятежным видом, словно никакого ропота не существовало вовсе.

Он объяснил затем — с той же неторопливой любезностью — что если способ, которым люди получили власть, более не интересует британское правительство, то, пожалуй, палате следует тотчас упразднить все разговоры о праве, собственности и короне: это избавит всех от излишних хлопот. Он напомнил, что в Перу некая группа людей постановила: земля принадлежит тому, у кого достаточно ружей. И добавил — и голос его несколько возвысился, — что Великобритании предлагают эту доктрину подписать и скрепить печатью, что он лично находит несколько отличным от «переговоров».

— Кабинет называет это переговорами. За этими стенами, — он обвёл рукой стены зала, как будто указывая на весь остальной Лондон за ними, — это называется шантажом.

«Hear! Hear!» — грянула оппозиция. Ваш корреспондент на мгновение оторвался от записей и огляделся. Физиономии на правительственных скамьях изображали в этот момент разнообразные степени мрачности.

Тогда г-н Дизраэли обратился к сэру Роберту — непосредственно, спокойно и с той особенной внимательностью, с какою опытный хирург смотрит на пациента, которому намерен сообщить, что без ампутации не обойтись.

— Премьер-министр, вероятно, полагает, что имеет дело с обычной южноамериканской смутой. Ещё один переворот, ещё один генерал, ещё одна конституция на плохой бумаге. Но я думаю, он ошибается.

Он медленно обвёл взглядом палату.

— Это уже не просто мятеж. Это принцип.

Далее г-н Дизраэли изложил свои соображения относительно того, что принципы, в отличие от генералов, обладают неприятной склонностью к путешествиям.

— Сегодня, — продолжал он, — они конфискуют поместья под Куско. Завтра какой-нибудь философ в Манчестере объяснит толпе, что герцог Бедфорд владеет землёй не по праву, а по недоразумению истории. Кабинет озабочен поставками хинина. Похвально. Но, быть может, правительству стоило бы озаботиться и другим лекарством — от политической близорукости.

Это было встречено смехом и аплодисментами. Ваш корреспондент невольно пожалел, что герцог Бедфорд заседает в Палате лордов — физиономия его в эту минуту стоила бы отдельной статьи.

— Мне говорят, — продолжал он тише, — что торговля требует гибкости. Совершенно справедливо. Именно поэтому торговцам никогда нельзя позволять определять мораль государства.

На правительственной стороне кто-то крикнул что-то раздражённое. Г-н Дизраэли не удостоил выкрик даже поворотом головы.

— Если же мы готовы признать любой режим, способный удержать порт и подписать контракт, — давайте хотя бы перестанем притворяться хранителями цивилизации. Будем честны. Мы больше не империя принципов. Мы просто крупнейшая торговая компания мира.

— Британия стала великой не потому, что всегда выбирала выгодное. А потому, что мир знал — есть принципы, которые она не продаёт.

Г-н Дизраэли сел под продолжительное «hear, hear» со стороны оппозиции. На правительственных скамьях сохранялось молчание. Сэр Роберт вновь принялся за бумаги, хотя, по наблюдению вашего корреспондента, уже без прежней безмятежности.

Корреспондент закрыл записную книжку. Добавить было решительно нечего.

* * *

Лондон. Даунинг-стрит, 10. На следующий день.

Утро выдалось серым и сырым — то есть обычным, не обещавшим ничего хорошего для лондонцев. Камин в кабинете премьер-министра исправно горел — настоящими дровами. Сэр Роберт Пиль не выносил вони от горящего угля и мог себе позволить роскошь настоящих сухих дров. Впрочем, огонь был слабенький, только для декорации и тяги в трубе. Тепла в кабинете он не прибавлял.

Хозяин кабинета вошёл последним. Он плохо спал этой ночью и внутренне оставался раздражённым.

Речь Дизраэли — будь она неладна — всё ещё стояла у него в ушах. Не потому что была убедительна. А потому что была эффектна. А эффектность в парламенте опаснее убедительности.

— Читали утренние газеты? — спросил Стэнли входящего босса.

— Читал, — коротко ответил Пиль.

— «Таймс» дал ему половину полосы.