Другая жизнь Ромы Гончарова 6 - Поток Нейтрино

Я согласился, и мы зашли в фотолабораторию, внутри которой остро пахло закрепителем.

Ольхов разложил листы под лампой и ткнул пальцем в три кадра подряд: на всех я сидел с закрытыми глазами, держа руки на столе, а Мила наклонялась ко мне. На последнем ее ладонь уже лежала у меня на шее. Причем моя поза на всех трех была совершенно одинаковой, а значит, я не двигался и никакой инициативы не проявлял.

Смотреть на это было неприятно. Фотограф мялся рядом, и я не мог сказать, испытывает ли он вообще неловкость за содеянное или просто опасается, как бы не было неприятностей. А ведь он видел, не мог не видеть, что происходит что-то не то. И тем не менее спокойно сделал снимки, а потом еще и сдал пленку в редакцию.

Мила вошла спустя пару минут, с дорожной сумкой через плечо, видимо, приехав сюда прямо с поезда, и не демонстрируя никаких особых эмоций, кивнула нам обоим.

— Так вот ты какой при свете, — равнодушно скользнула она по мне взглядом. — В клубе казался постарше. Ладно, Рома, давай быстро, у меня сегодня еще две встречи, и обе поважнее.

При дневном свете Миле можно было дать лет двадцать пять, из-за чего, видимо, она и смотрела на меня сверху вниз, хотя я был выше.

— Садись, — сухо сказал я, тоже перейдя на ты. — Быстро не получится.

Она делано равнодушно пожала плечами и, не снимая пальто, опустилась на стул. Закинула ногу на ногу, не забыв показать роскошные бедра — видимо, чисто по привычке, — и положила сумку на колени.

— Тогда я тебе скажу, как обстоят дела, чтобы не тратить время, — с ноткой брезгливости начала она сама, не дожидаясь претензий. — На мой взгляд, ничего страшного с тобой не случилось, наоборот, тебе радоваться надо, потому что плохой рекламы не бывает.

— Ну-ка… — поощрил я ее кивком и улыбкой. — Расскажи, в какой реальности мне пошло это на пользу.

— Ну вот сам посуди. Я второй год пою в ресторане, и за это время меня в Москве не заметил никто! Плевать всем на меня было, кроме похотливых кобелей. Зато после того фото в газете у меня телефон не умолкает. Звонили с двух передач и из какого-то еженедельника, а «Дамский мир» предложил пятьсот рублей за эксклюзивное интервью с фотографиями! Тебе такие деньги и не снились, наверное, но ничего, и на тебя обратят внимание. Так что извиняться я перед тобой не собираюсь. Тебя поцеловала красивая женщина, и об этом написали на всю страну! Скажи спасибо, мальчик, и живи дальше, — она взмахнула рукой и отточенным движением поправила прядь, хотя прическа и без того выглядела идеально.

— Боюсь, Мила, или как там тебя, мое «спасибо» тебе не понравится, — хмыкнул я. — Я расскажу тебе кое-что про тот вечер, чего ты не знаешь, а после сама решай, как быть дальше.

Мила безо всякого интереса повела плечами, нетерпеливо давая понять, что готова выслушать. Большего от нее пока что и не требовалось.

— После моей песни ты подошла к фотографу, — мотнул я головой в сторону молчавшего как партизан Ольхова, — попросила снять, как будешь поздравлять именинника, и оставила номер. — Она лениво кивнула, подтверждая, что так все и было. Я развернул к ней контрольные листы. — Вот как выглядит поздравление, снятое на камеру. Любой поймет, что я в этот момент спал. А ты мне по телефону сказала, что я тебе якобы помахал и сам позвал.

— Так я и попросила снять, как поздравлю именинника, — ответила она не моргнув глазом. — Тебя вся страна знает, мне захотелось фотографию на память. А потом ты мне помахал, одно другому не мешает. Глаза закрыты? Так ты был пьяный, все видели, как ты пил. Да и потом, многие от удовольствия закрывают глаза, когда целуются. — На губах нахальной девицы заиграла едва заметная улыбка, кажется, она была уверена, что у нее все схвачено и все сойдет с рук.

— Тогда посмотри еще на это. — Я положил сверху заключение. — Прочти.

Она читала медленно и на слове «клонидин» явно застопорилась.

— Это что? — с легкой нервозностью спросила она, и я почему-то подумал, что о таких препаратах девица слышит не в первый раз в жизни.

— Клофелин.

— Я тебе ничего не подсыпала, — сказала она с очевидной поспешностью.

— Ой ли?

— Да у нас в ресторане про клофелинщиц каждая официантка знает. Я такими вещами мараться не стану, я певица! — чуть повысила Мила голос, и теперь от ее спокойствия уже явно мало что осталось. — Да, я подошла к тебе с бокалом в руке, но на этом все. Кого хочешь спроси.

— Сыпала ты или нет, мне пока неизвестно, — покачал я головой. — Но съемку заказала ты, это подтвердит их штатный фотограф, а клофелин у меня нашел анализ. Больница уже подала заявление, это штука уголовно наказуемая, они не могли промолчать. Так что завтра я отнесу заключение в участок и укажу на тебя: ты подходила ко мне и сама договаривалась о снимках. Будешь и там рассказывать, как я сам полез целоваться? — Я придвинул к ней лист. — И в газете тебя теперь спросят про отравление, они тут, получается, тоже замазались, им теперь придется отмываться и печатать опровержение. Так что обойтись взаимной благодарностью и разойтись у нас не получится, Мила.

— Да не будет никто опровержение печатать, — воскликнула она, но без особой уверенности в голосе. — Больно надо им с этим связываться.

— Будет, — покачал я головой. — Газета написала неправду про человека, которого называют гордостью всей страны, вляпавшись при этом в уголовное разбирательство, еще и приплела дочь Ланских, ничего не проверив. Редактору дешевле исправить это самому в понедельник, чем ждать, когда ему предъявят. Он меня для того и ждет у себя в кабинете. Вопрос только, какие слова там будут использованы и в каком свете будете упомянуты вы с Ольховым!

Виктор вздрогнул, а Мила надолго замолчала, постукивая безупречным ноготком по застежке сумки.

— Что ты хочешь? — наконец спросила она, напряженно выпрямившись и не глядя мне в глаза.

— Имя того, кто