Тайна лесного омута - Юлия Владиславовна Евдокимова

Настя говорила как умудренная опытом женщина, хотя была ли у нее самой первая любовь? Та самая, невозможная, как гром среди ясного неба. Лишающая сна, вызывающая слезы отчаяния. Не было, увы, не было. Все, с кем она общалась, были деловыми партнерами его отца, а потом брата. И все они были такими скучными, такими… неживыми… Так что не ей учить кузину жизни. — Не отчаивайся. Со временем все будет ясно. Ты, главное, не наделай глупостей. И, знаешь… всегда помни, что у тебя есть я. Поговори со мной, если будет трудно, обещаешь?

— А все правда будет ясно?

— Все становится ясным, поверь мне. Когда-нибудь.

После ухода кузины прошло еще полчаса и терпение госпожи Мичуриной лопнуло. Настя переоделась, тихонько выскользнула из дома, прошла через задние ворота и отправилась знакомой дорогой к соседней усадьбе.

* * *

— А что, если мы смотрим на это дело совсем с другой стороны? — спросил Филарет, когда экипаж ехал к усадьбе Мелецкого. — Что, если дело в страсти?

— В страсти? — не понял Гагарин.

— Ну, любовью тут не пахнет, так как ещё назвать это чувство? Если со всеми женщинами нашего незнакомца связывали личные отношения, но что-то пошло не так? Смотри: у Весны были средства, чтобы снимать квартиру в Серафимовске, кататься в гости к Черкасовым. Катюша давала деньги брату и тоже снимала комнату. Софья… Софья, если верить Наталье Засекиной, куда-то отправилась в ночь фейерверков у Засекиных. Куда пойдёт в темноте молодая девушка? На свидание с мужчиной, наверняка.

— Ты же не думаешь, что это священник?

— Думаю, что священник — тот человек, которому есть что терять, если связь с женщинами раскроется.

— И ты, конечно, навёл справки…

— Разумеется, друг мой. Сразу после разговора с Мелецким мы направимся в Русалино, побеседуем с отцом Степаном. Надеюсь, ему хватило пяти дней, чтобы выздороветь. А если нет, придётся нанести ему визит.

— Вот, вроде, молодой человек, а такой мракобес. Сжечь, уничтожить, колдовство мерещится.

— Тот случай, когда даже Петербург не исправил. Ты угадал: он действительно рукоположен очень рано, как выпускник петербургской академии. Вернулся сюда, на родину, умён, принял целибат и настроен на церковную карьеру. Отец его не признал — мальчика родила горничная, которую немедля выгнали из дома, как узнали о беременности. Но, к чести отца, он принимал участие в мальчике, дал образование. Ты знаешь, что незаконнорождённый считается вне семьи и рода, не может наследовать родовое имущество. Но Степану отец выделил небольшие средства, и теперь молодой священник из кожи вон лезет доказать, что достоин лучшего, чем прозябать в глуши.

— Отец, как я понимаю, умер?

— Да, отошёл ко Господу пять лет назад. Богатый помещик, дом, как говорят, настоящий дворец. Всё отошло единственному сыну — Григорию Захарову. Интересный господин, сидел рядом позавчера на ужине. Кстати, оказывал недвусмысленные знаки внимания госпоже Мичуриной.

Князь нахмурился, а Филарет продолжал:

— Его, кстати, прочили в женихи Софье Мелецкой. Официально он оплакивает погибшую невесту, хотя помолвки не произошло — не успели, говорят. Но есть и другие слухи: не сладилось там что-то, не стал Захаров официально просить руки. Так вот, Григорий принимает в отце Степане некое участие, подбрасывает средства, приглашает в гости.

— А отец Степан смотрит на богатство и благополучие и завидует чёрной завистью.

— Ну, ты погоди, так-то уж жёстко. Если отец Степан мракобес — то это в папеньку. Захаров-старший, по отзывам, был ещё тот моралист и борец с безнравственностью. Но в стяжательстве и зависти, в грехах тяжких обвинять отца Степана тоже грех. Не бери на душу, друг мой, пока нет доказательств.

* * *

При свете солнца усадьба Мелецких выглядела гораздо веселее.

Солнце играло в тёмных окнах, подсвечивало стены, высветляло листву. Даже тёмное озеро, проглядывающее сквозь деревья, уже не казалось мрачным и зловещим.

Жара прогрела камни на террасе за домом, но она была пуста.

Гагарин постучал в заднюю дверь. Никто не ответил. Ни малейшего движения за стеклянными дверьми, выходящими на террасу.

Они обошли дом и постучали в переднюю дверь. Снова тишина.

Филарет толкнул дверь — она отворилась. Мужчины вошли в пустой и тёмный холл.

— Есть здесь кто? Господин Мелецкий! Аркадий Владимирович!

Снова тишина. Потом тихий, почти шаркающий звук шагов, отчего князю стало не по себе. Глянул на Филарета — но разве что поймёшь по его лицу.

Шаги приблизились, и Павел вздрогнул, когда дверь справа начала медленно распахиваться. Показалась испуганная физиономия довольно ещё молодого человека. Филарет сразу узнал лакея, которого они встретили на террасе в прошлый визит.

— Любезный, доложи-ка Аркадию Владимировичу, что к нему гости. Чиновник по особым поручениям из Серафимовска князь Гагарин и иеромонах Филарет. Настоятельно просим принять по важному делу.

— Никак не могу, ваши благородия, никак не могу. Барин спят. Приняли лекарство и уснули. Теперь до ужина спать будут. Доктор прописал — успокоительное и усыпляющее.

— Как тебя зовут?

— Мелешка я, ваши благородия.

— Хорошо тебе тут служится, Мелешка? Барин, небось, ничего не кушает, так ты как сыр в масле катаешься. И жалование, и довольствие, и хлопот нет.

— Да как же нет-то, ваши благородия, хлопот-то полно. Барина и накорми, и усади, и уложи, и помой. Но я не жалуюсь, ваши благородия, никак не жалуюсь.

— А готовит кто?

— Аксинья из деревни утром приезжает на подводе. Готовит на весь день и сразу уезжает. Не нравится ей тут, боязно. А я чего — я привык. Барин смирный.

— Место потерять не хочешь, значит?

— А чего это я его потеряю? — заволновался Мелентий. — Ко мне этих… претензиев нет.

— Ну, если увезут тебя в участок, то захочет ли барин, чтобы ты у него служил?

Лакей совсем перепугался, аж лицом посерел:

— Так это… зачем меня в участок, ваши благородия? Я ничего такого не сделал, чтоб в участок.

— А не хочешь в участок — рассказывай всё, как на духу.

— Что рассказывать? Всё расскажу, всё, что надо, ваши благородия, всю правду. Вот вам крест! — Парень мелко закрестился перед своим лицом.

— При барыне и барышне ты тут служил?

— Служил, ваши благородия.

— Захаров Григорий Андреевич часто навещал господ?

— Частенько, ваши благородия.

— А почему руки не попросил? Ты наверняка слышал — не могли в доме об этом не говорить. Или барышне он не нравился?

— Нравился, ой, как нравился, ваши благородия. Дом его нравился, говорила — чисто дворец.

— И что же не сладилось? И забудь ты про «ваши благородия», говори коротко и чётко.

— Так я и говорю, ваши… В доме не говорили, может, и говорили, но при мне