Тайна лесного омута - Юлия Владиславовна Евдокимова

— Даже когда поняли, что он убийца?

— Я не знал! — выкрикнул Степан. — Я догадывался… о Катюше. Но думал — несчастный случай. А когда увидел тело той девушки, с косой в груди… я молил Бога, чтобы это был не он. — Он перекрестился дрожащей рукой. — Я просил у Господа знамения. И Он послал мне вас. Теперь я знаю. Теперь я свободен.

Филарет покачал головой:

— Вы не свободны, отец Степан. Вы просто переложили свой страх на чужие плечи.

В церковном дворе иеромонах повернулся к Гагарину:

— Что на тебя нашло? Ты же знаешь процедуру, но чуть не отправил отца Степана под арест.

— Я не мог удержаться. И я прекрасно понимаю, что церковь не предаст этот случай огласке, а, наоборот, постарается его замять. Отца Степана тихо отправят за штат, куда-нибудь в монастырь, а то и оставят служить в каком-нибудь захолустье.

— А ты предлагаешь открыто нанести удар репутации церкви? Думаю, не стоит этого делать. Не все такие, как отец Степан, я даже скажу — таких меньшинство. И не нужно давать им возможность запачкать всех остальных. Вот ты говоришь, отец Степан мракобес. Но мракобесие — лишь вершина айсберга. Я навёл справки в Петербурге.

Гагарин поднял бровь:

— И что же?

— Степан блестяще окончил академию. Его профессора прочили ему кафедру в столице. Но он выбрал глухое приход в Богородицке. Почему?

— Чтобы быть ближе к отцу? К наследству?

— Отец умер, наследство ушло Захарову. Нет, причина иная. — Филарет помолчал. — В Петербурге у Степана был роман. С замужней женщиной. Когда это вскрылось, ему предложили тихо уехать — или лишат сана.

Гагарин присвистнул.

— Вот почему он так яростно клеймит «грешниц». Вот почему требует сожжения, а не покаяния. Он ненавидит в других то, что победить не смог в себе. И чем громче он кричит о нечисти, тем меньше кто-то вспомнит о его собственном грехе.

— А Захаров? — спросил князь.

— Захаров — его единственный источник дохода. Степан получает от сводного брата не только деньги, но и чувство принадлежности к «благородному» миру. Без Захарова он — никто. Поэтому он покрывал брата, даже когда понял, что тот убийца. Поэтому молчал. А когда мы прижали его к стенке — испугался не Божьего суда, а того, что лишится всего.

— И всё равно не выдал брата.

— Потому что Захаров — его единственная связь с отцом. С единственным человеком, который признал в нём родственника, пусть и не публично. Предать Захарова для Степана — предать себя.

Гагарин вздохнул:

— Так мы едем к Захарову?

— Моя миссия завершена. Но, разумеется, я тебя не оставлю. Можно, конечно, съездить к Захарову, но есть ли у нас доказательства его причастности к убийствам? Боюсь, мы можем обвинить его лишь в том, что он неосторожно толкнул девушку и та погибла. И то вряд ли найдём свидетелей. Когда отец Степан сообразит, что мы просто подловили его, откажется от всего, что нам сказал.

— Захарова узнает кузнец! И узнают в Серафимовске!

— Мальчик двенадцати лет? Хороший свидетель. И дикий кузнец против одного из богатейших людей округи? Тем более что не он убил и заковал в цепи Милену.

— Но откуда у Весны оказались эти цепи с замками?

— Тоже хороший вопрос.

— Что же делать?

— Думать, друг мой. Думать. По-хорошему я даже отцу Степану ничего не смогу предъявить, не говоря о его брате. Не сложно догадаться, что он содержал Весну в Серафимовске, это на его деньги она жила. Но Захаров не женат и его в этом случае не в чем упрекнуть.

Солнце стояло в зените, заливая золотым светом всю округу. Воздух дрожал от жары, над полянами плыли прозрачные волны марева.

Пруд, старый и глубокий, лежал как тёмное зеркало, окаймлённое плакучими ивами. Их ветви склонялись до самой воды, оставляя на поверхности рябь от каждого дуновения ветерка. Но ветерок был тяжёлым, совсем не освежающим, и вода, казалось, нагрелась — дотронься — и обожжёшься.

Настя шла по тропинке медленно — так хотелось продлить это ощущение свободы от вежливого общения с родственниками, оказаться подальше от сплетен и злых языков. Она не обманула Гагарина с Филаретом: она направлялась в усадьбу, но не обещала сделать это быстро! И тянула время, и дышала жаром нагретой травы, слушала жужжание пчёл.

Неужели её матери была близка жизнь в усадьбе Засекиных? Или она теми же тропами выбиралась в лес, чтобы оказаться в тишине? Обрадовалась ли она сватовству богатого купца Василия Мичурина или проплакала много ночей в мыслях о разлуке с усадьбой, где прошло её детство, где была знакома каждая травинка? Почему Настя никогда её не спрашивала, почему считала, что этой части жизни княжеской дочери словно и не существует? Почему они никогда не приезжали к дедушке, не поддерживали отношений с семьёй князей Засекиных? Теперь уже не спросишь…

Её вновь обретённый дядя витал мыслями где-то далеко, а когда спускался на грешную землю, по душам с ним не поговоришь — всё сводилось к односложным громыхающим фразам. Они вспомнили про Настю, когда выяснилось, что денег недостаточно, чтобы удачно выдать замуж Наташеньку. А до того? Купец Мичурин спас князей Засекиных от разорения, они столько лет существовали на его деньги, но делали вид, что Мичуриных не существует. Разве могут князья Засекины опуститься до такого общения? Общаться — значит признать родство, признать факт существования на купеческие деньги.

И эти люди ещё рассуждают о морали, о высоких отношениях в благородном сословии…

Настя на миг представила, что Гагарин сделал бы ей предложение. Неужели история повторилась бы, хотя ему не нужны деньги купчихи Мичуриной… Нет, брак между ними невозможен, да и какой была бы их совместная жизнь, если оба привыкли стоять на своём — искры летели бы во все стороны. Поняв, что она всерьёз задумалась о жизни в браке с князем, Настя испугалась, покраснела, словно бабочки и птицы могли подслушать её мысли.

Но как же здесь хорошо… Птицы щебечут в кронах деревьев, кузнечики стрекочут в высокой траве. В городе этого не замечаешь… Там небо видно лишь узкими полосами между крыш, да и то закопчённое дымом из труб. А здесь, в летнем лесу, словно раскрывается сама душа природы.

Воздух напоён густым запахом разогретой сосновой