Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр
В тот последний вечер, когда люки закрыты и задраены и Ричардс сообщает, что Хирну и остальным, кто возвращается с ним в Англию, надлежит быть на борту не позднее полудня на следующий день, в казарме проходит прощальный пир с чашами ромового пунша, бутылками бренди и кувшинами вина и крепкого пива. Когда тосты и речи подходят к концу, плотник Белью берется за скрипку, и мужчины танцуют, держась под руку, кружась и топая ногами в такт музыке, которая разносится в пыльном, задымленном воздухе. Хирн, глядя на них, вспоминает, как плясал со Стивеном Каупером в людном зале таверны в порту Гётеборга или, может быть, Риги. Он вспоминал это чувство, когда они оказались среди толпы пьяных чужестранцев: французов и русских, немцев и поляков, веселый взгляд лихо отплясывающего Каупера, звук его смеха, грубый сладковатый запах его дыхания, крепость мышц. «Прошлое не исчезает бесследно, – думает он. – Оно всегда ждет момента, чтобы застать меня врасплох, но отныне, если вдруг вернется, появившись из ниоткуда, больше не сомнет меня, как прежде. Оно больше не имеет такой власти, и, пусть это и печально, я знаю, что от этого мне станет только лучше и веселее».
Потом, распрощавшись со всеми и покинув праздник, он сидит один в резиденции, попивая бренди и вспоминая день, когда Магнус Нортон с улыбкой усадил его в этой самой комнате, положил на стол камень, принесенный Скупщиком, и спросил, что он об этом думает. «Кто мог предположить в тот момент, что конец истории будет именно таким? – думает он. – Что все перевернется с ног на голову, мешок золота достанется мне одному, а все соперники погибнут? Возможно, несмотря на все мои сомнения, мир все же движим каким-то тайным замыслом, каким-то постоянным течением, скрытым среди боли и хаоса, ведь если нет ничего – ни направления, ни формы, ни цели, ни плана, – то как объяснить абсурдность и самоотрицание небытия, вопреки себе рисующего в сознании людей столь прихотливые утешительные картины?»
За окном сгущается тьма, и комната освещена единственной свечой на каминной полке. Из кухонной пристройки доносится шум – там все еще хлопочет служанка Нантуш. Хирн тянется подкинуть дров в огонь, потом закрывает глаза и ненадолго погружается в сон. Во сне он стоит на гравийной дорожке возле большого дома в Норфолке. Заглянув в окно, он видит людей вокруг стола, играющих в карты, потом стучит по стеклу и машет им рукой, и они улыбаются и приглашают его войти. Он подходит к входу и стучит в дверь, но никто не выходит. Хирн открывает дверь сам и входит в узкий коридор без окон, на противоположном конце которого – другая дверь. Уверенный, что игроки сидят прямо за этой второй дверью и готовы дать ему место за столом, он тянется к медной ручке, но слышит с другой стороны тихий рык, и, когда дверь распахивается, вместо ожидаемой ярко освещенной гостиной перед ним расстилается холодный простор пустоши под бескрайним небом, а на самом пороге скалит зубы красноглазый волк.
Глава 42
Прослышав о том, что его отец пропал, Министик оставляет Кесик с младенцем на Гусином озере и возвращается к Черной горе, чтобы выяснить правду. Придя туда и воссоединившись с остальной семьей, он узнает, что Макачи и Совиный Глаз восемь месяцев назад отправились в форт и не вернулись. Все, что известно об их судьбе, – это глупые слухи, которым никто не верит: будто неразлучные лучшие друзья убили друг друга в пьяной драке. Министик сразу, без напоминаний, понимает: если отец погиб, в чем не приходится сомневаться, у старшего сына нет иного выбора, кроме как самому отправиться на восток, чтобы выяснить, как погиб Макачи, и, если потребуется, отомстить. Кровь за кровь – так гласит общеизвестный закон, но его мать так ошарашена необъяснимой потерей мужа, что, проведав о намерениях Министика, умоляет его остаться, и старейшинам приходится поговорить с ней и напомнить, что лучше потерять сына, чем обречь его жить в позоре, зная, что убийца отца еще жив. Она все равно плачет и причитает, прощаясь с Министиком, плачут и его сестры, но, целуя их в лоб и утешая, он чувствует, что женщины понимают, почему он уходит, и под этим недостойным проявлением горя скрывается должная мера гнева и гордости.
И вот, сжимая в руке нож, он таится в кухонной пристройке рядом с бочками солонины и бочонками с галетами и жиром. Его руки дрожат, а внутренности словно стиснуты в пасти холода, но он понимает, что страх – необходимый предвестник действия и, когда настанет время, ради отца он соберет в себе и силы, и смелость. Прошло шесть дней с тех пор, как Министик пришел в факторию после двух месяцев утомительного пути, и все это время он провел в индейском поселке у восточной стены, внимательно слушая и задавая вопросы. Поначалу он слышал от кри из индейской стражи только старую ложь о пьяной драке между двумя чипевайанами, но однажды вечером, когда он снова начинает задавать вопросы, кто-то упоминает о женщине-полукровке по имени Нантуш, работающей служанкой у губернатора.
– Она слышит то, что не должна, – говорит тот человек. – Если спросишь ее, что случилось с твоим отцом, то можешь удивиться.
В первый раз, когда Министик разговаривает с Нантуш, даже после предложенных подарков, она не хочет ничего ему говорить. Отвечает, что ее дело – не слушать, а готовить и убирать. Но во второй раз он рассказывает ей о горе своей матери и о том, что его отец и Совиный Глаз были как братья и никак не могли убить друг друга в драке, и она понемногу меняет мнение. Наконец, при следующей встрече, когда он торжественно обещает, что никто