Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

– Он был очень зол, – сказала она. – Он думал, что Хирн обезумел и забыл осторожность, но потом Хирн предложил всем соврать и притвориться, будто индейцы убили друг друга, и после этого Нортон успокоился и перестал кричать.

– А на следующий день оба тела сожгли? Это правда?

– Да, – ответила она. – Хирн сжег их обоих на погребальном костре, а потом выбросил пепел в мусорную яму. Я сама это видела.

Министик не может взять в толк, зачем Тому Хирну понадобилось убивать его отца и Совиного Глаза и какая ему от этого могла быть польза, но с ужасающей уверенностью понимает, что, послушай он отца и доведи Шоу и Хирна до самого форта, этого несчастья не произошло бы. «Если бы я ждал их здесь, то не допустил бы этого, – думает он. – Значит, часть вины на мне, и, что бы я ни делал, эту вину мне не смыть никогда. Но если я отомщу за них, то хотя бы исполню свой долг и освобожу их души».

Сидя в темноте и прислушиваясь, он думает о Кесик и ребенке, которые ждут его на Гусином озере, и надеется, что они сейчас так же здоровы и счастливы, как когда он уходил. «Когда эта ночь пройдет, – говорит он себе, – если я переживу ее, то смогу вернуться к ним и жить спокойно, и не видя англичан, и не думая о них. Но пока что лучше ни о чем не думать, потому что эти мысли хоть и приятны, но только ослабляют меня, а мне в первую очередь нужны силы».

Когда до Министика доносятся звуки медленного, размеренного дыхания, он открывает дверь и переступает порог. Хирн сидит, обмякший, в кресле у камина. Подбородок упал на грудь, рот широко открыт. Министик подходит к окну и закрывает ставни, чтобы его не увидели со двора, потом идет через комнату и останавливается у камина, сжимая в руке нож. Враг беззащитен и в полной его власти, но теперь, когда долгожданный момент наступает, он колеблется. «Пока душа моего отца не отомщена, он остается в этом мире, – думает Министик. – Но потом, когда его душа упокоится в мире, как я узнаю его снова?» Потом понимает, что это глупый страх, почти трусость, и, будь Макачи жив, он такого бы не потерпел. И все равно мысль о том, чтобы так резко и необратимо прервать их давнюю связь, заставляет Министика похолодеть и минуту помедлить с ударом.

Пока он стоит, погруженный в печальные мысли под приглушенные звуки музыки и танцев из казармы по соседству, чувствуя слабый запах бренди от полупустого стакана на столике, на улице вдруг раздается лай собаки и Хирн, очнувшись от дремоты, открывает глаза. При виде незнакомого индейца, стоящего перед ним с ножом в руке, он вскакивает и собирается позвать на помощь, но Министик, осознав наконец, что подверг себя смертельной опасности, предавшись размышлениям, делает то, что должен был сделать уже давно: поднимает нож и вонзает его изо всей силы, словно кол, в незащищенную грудь Тома Хирна. Хирн застывает, широко открыв рот, явно ошеломленный таким поворотом событий.

– Не может быть, – выдыхает он, глядя в лицо убийце. – Только не ты. Только не здесь.

Министик выдергивает нож и, отступив на шаг, смотрит с ужасом и удивлением, как Хирн, немного постояв неподвижно и почти церемонно, глядя на распускающийся на льняной рубашке кровавый цветок, вдруг делает два неверных шага вбок и валится на пол перед камином.

Проскользнув через кухонную пристройку, Министик оказывается на улице и скрывается, дрожа и чувствуя подступающую тошноту, в узком, заросшем травой проходе между казармой и стеной форта, пока не уверяется в том, что никто ничего не видел и не слышал. Потом поднимается по деревянным ступенькам на бастион и, быстро оглядевшись по сторонам, перелезает через парапет и опускается с противоположной стороны. Укрывшись в тени, прижавшись спиной к известняковым блокам, он выжидает еще минуту, пока волны страха и возбуждения, проносящиеся через его тело, не утихнут, а потом, когда музыка снова разносится в воздухе и крики и смех танцоров разлетаются над округой, забирает мушкет и сумку из тайника возле равелина и, заткнув за пояс окровавленный нож – лицо умирающего Хирна все еще стоит у него перед глазами, – поворачивается спиной к полутемному форту и торопится обратно на запад, шагая размеренными энергичными шагами к обещающей убежище зелени леса.

* * *

Внутри резиденции, одинокий среди блеска полированной меди, черного дерева и орешника, умирающий Том Хирн лежит на знаменитом турецком ковре Магнуса Нортона. Он чувствует, как силы оставляют его капля за каплей, неумолимо, словно подчиняясь ритму тикающих напольных часов. Ему отчаянно хочется найти силы, чтобы спасти себя, но он знает, что это невозможно. Собрав те немногие силы, что еще у него остались, он поднимается на четвереньки и проползает двадцать футов до спальни. Там он нащупывает в кармане жилета маленький латунный ключ, поворачивает его в замке и открывает крышку морского сундука у изножья кровати. Под слоем шерсти и гаруса он нащупывает мешочек с золотом и, найдя его, вытаскивает скользкими от крови руками, со вздохом прижимает на миг к груди, потом снова смотрит на него и, осознав его истинную цену, в отчаянии отталкивает в сторону.

Лежа с пустыми руками и чувствуя, как с каждым вдохом легкие наполняются кровью, Хирн на миг представляет себе, что он снова в море: вокруг бушует огромный черный океан, серые тучи стремительно несутся над головой, и его, как много лет назад, охватывает ощущение чего-то огромного, безграничного, неописуемого простора и величия. «Если бы у меня… – думает он. – Если бы я только… Поздно». Беспросветные мысли жгут и томят душу. Он закрывает глаза от боли, а когда открывает их снова и смотрит вверх, то вместо темного переплетения кровельных балок видит высокое окно из витражного стекла в свинцовом переплете и, далеко за ним, вечно льющийся с бездонного голубого неба неугасимый золотистый свет.

Грэм, Эндрю. Наблюдения Эндрю Грэма на Гудзоновом заливе, 1767–1791 гг. / Под ред. Глиндора Уильямса. Историческое общество Гудзонова залива, 1969.

Хирн, Сэмюэл. Путешествие к Северному океану /