Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Я больше не старею. Таким навсегда и останусь...

— У меня голова уже седая.

— Не сетуй! Радуйся жизни! Почему не танцуешь?

— Ранения, осколки... Ношу войну с собой изо дня в день.

Жорж снова засмеялся.

— Это неплохо. Здоровые забывают, какой ценой досталась нам победа. — Он пригнул у себя над головой ветвь олеандра, она коснулась его мягких желтоватых волос. Синие глаза сверкнули, но губы тронула грустная улыбка. — Эти олеандры разбередили мои воспоминания об Испании. Помнишь последний Новый год в Валенсии?

— Разве такое забывается? Юнцом ты тогда был, студентом, а я вполне зрелым гимназистом-старшеклассником. Мы же с тобой почти одногодки. А тогда, в канун праздника, с южного фронта вернулись, и валенсийские студенты пригласили нас в гости. Ну и танцевали же мы! Помнишь?

— А те два Новых года в концлагерях во Франции? — спросил Жорж.

— Они были слишком тяжелы, — ответил я. — Не хочется вспоминать.

— А голод в ленинградскую блокаду? — странно, но он улыбался и не отставал от меня. — Помнишь?

— Да, — подтвердил я и вдруг сам прыснул со смеху. — Как же, помню, у танкистов была маленькая собачонка, и мы решили ее поймать и съесть. Но, сожрав семь кружочков колбасы — трехдневную норму семерых человек, — наша жертва улизнула, деру дала, негодница. Порасторопней оказалась, чем бульдог начальника концлагеря во Франции: того кобеля нам удалось-таки слопать в Новый год.

И у Жоржа вырвался негромкий сухой смешок. Он взглянул на стенные часы и серьезно произнес:

— Скоро двенадцать. Давай выпьем по бокалу шампанского, а? За борьбу, победу, за жизнь...

— Погоди, сейчас принесу... — и я помчался в буфет.

Когда же вернулся, часы били двенадцать. Выстрелив, пробка взлетела под потолок, до самых лампочек. Рядом в зале гремела настоящая канонада. Я наполнил бокалы и, подняв свой, закричал:

— За борьбу, победу, за жизнь!

Моего боевого товарища за столом уже не было. В его бокале искрилось вино и медленно опадала пена, словно шампанское пили чьи-то невидимые губы. И мне показалось, что Жорж, как и сотни, тысячи, миллионы погибших, продолжает жить. Во мне и во многих других.

В последнее время филологов и критиков волнует важная проблема. Какая именно? Определить ее можно одним словом — антироман. Что же такое антироман? А это роман, который порывает с наследием классического романа, с его сюжетом, композицией и привычной нам системой образов. Надо сказать, и поэзия не отстала от прозы: в ней появился антипунктуациализм. Сторонники этого течения пишут стихи без знаков препинания, утверждая, что поэзия такого рода гораздо эмоциональней и доходчивей.

Один незаурядный сапожных дел мастер, страстный поклонник новой поэзии, заявил мне, что знаки препинания мешают ему воспринимать содержание, поскольку он с ними, со знаками препинания, еще со школьной скамьи не в ладах. Какие-то черточки, закорючки, точки, расставленные то в ряд, то друг на дружке, а то еще сверху колбаску прилепят... Тот же сапожник поделился со мной планами создания нового вида обуви — антибашмаков. По замыслу автора, это должны быть башмаки без подошв: обувшись в них, поэт сможет беспрепятственно ощущать тепло родной земли.

Желая шагать в ногу со временем, и я решил создать нечто в новом духе, а именно — антирассказ в противовес охотничье-рыболовным рассказам. В отличие от них мой рассказ будет основан на достоверных фактах.

Вы спросите, к чему такой антирассказ? Сейчас объясню. Любое слово из уст охотника и рыболова люди воспринимают как заведомую небылицу. Они отказываются верить даже правдивым происшествиям. Правдивым, но необычайным, которые жизнь преподносит нам на каждом шагу.

Возьмите, к примеру, меня. Со мной случалось множество курьезов, когда же я пытался о них рассказывать, все принимали их за охотничье-рыболовные небылицы. Там, где надо плакать, твой собеседник смеется тебе в глаза и говорит:

— Ну и здорово загнул!

Вскоре после войны я, бывший снайпер, твердо решил посвятить досуг охоте. С этой целью купил высокие резиновые сапоги, запасся рюкзаком для дичи. Купил, конечно, ружье, патроны и прочие принадлежности.

Первая охота, в которой я принял участие, была на лося. Лесник расставил нас длинной цепью. Я оказался в самом конце ее. Зарядив ружье картечью, стал ждать, когда загонщики поднимут зверя.

Вдруг с другого конца цепи донесся выстрел, за ним еще и еще. Пальба постепенно приближалась. От волнения у меня задрожали руки. Мне казалось, я слышу, как сохатый продирается сквозь чащу, вот-вот появится передо мной, и я свалю его метким выстрелом. И правда, за кустом мелькнуло что-то белесое. Я вскинул ружье — грянул выстрел. Отдача была до того сильна, что я едва удержался на ногах. Над кустом взмыло облачко пуха, и — никаких признаков жизни. Выхватив охотничий нож, я на цыпочках направился к убитому зверю. Каково же было мое удивление, когда на том месте я обнаружил всего-навсего заячий хвост. Опершись на дымящийся ствол, я раздумывал, как могло случиться, что от целого зайца мне достался только хвост. Поразмыслив, я пришел к такому выводу: поскольку все охотники стреляли картечью, то, пока заяц добежал до меня, от него остался только пушистый хвостик.

На той же охоте произошел и более прискорбный случай. Один из охотников по недосмотру всадил заряд дроби в зад моему приятелю. Мы, конечно, тут же уложили пострадавшего в машину и отправили в больницу, где хирург в течение двух недель извлекал у него свинцовые шарики. Но, когда я дома рассказывал о наших злоключениях, никто не хотел верить, все смеялись даже над трагическим происшествием с моим приятелем.

— Ох, и мастер ты выдумывать — надрываясь от смеха, заявил мой лучший друг. Я предлагал ему позвонить в больницу и справиться — правда это или вымысел. Но он хохотал пуще прежнего.

После столь печального исхода я решил в дальнейшем воздержаться от охоты. В самом деле, кто поручится, что и я по недосмотру не получу заряд дроби в мягкое место? А ведь писатель, лишенный усидчивости, не способен