Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук
Плюс миномётчики где-то за избами, плюс кто-то дальше по деревне. Тридцать-сорок, как ротный и говорил. Сходится.
А потом за избами глухо тукнуло. Раз, другой. Будто кто-то хлопнул ладонью по пустой бочке.
Миномёты. Два ствола, судя по звуку. Стоят на задворках, за домами: нас оттуда не видно, нам их отсюда тоже. Значит, корректирует кто-то из окопа.
Мина летит медленнее звука. Сначала слышишь выстрел, потом секунд пятнадцать тишины. Новобранец за это время успевает раз десять попрощаться с мамой. Я потратил эти секунды с пользой. Прикинул, куда упадёт. По идее, не туда, где я залёг. Очень хорошо.
Сверху зашелестело, будто над головой рвали старую простыню. Шелест сорвался в короткий вой, и метрах в тридцати впереди меня, между мной и плетнём, рвануло. Глуховато, как в подушку: мина ушла в глубокий снег. Снег встал серым столбом, а когда осел, на нём осталась чёрная клякса с лучами. Рядом тут же легла вторая.
Ясно. Пристреляли полосу перед окопом. Бьют не по роте, а туда, куда рота сейчас прибежит. Главное — не останавливаться. Надеюсь, мужики наказ не забыли. Кто эту полосу проскочит, у того есть шанс.
Нам фантастически повезло, что снег рыхлый, осколки вязнут. На голой мёрзлой земле такая мина выкосила бы всех вокруг.
Я перевёл ствол на окно соседней избы. Немец стрелял оттуда из одной точки, не меняя позиции: вспышка, пауза, снова вспышка на том же месте. Какой молодец. Видать, замёрз и обленился. Я выстрелил, вспышки прекратились.
Следующий бил из окопа, левее, прямо из-за плетня. Этот оказался поопытнее: после каждого выстрела нырял вниз. Только выныривал всё равно в одном и том же месте. Я снова поймал момент, выстрелил.
Затвор клацнул впустую. Магазин пуст. Вогнал обойму, большим пальцем продавил патроны вниз. Пять. Плюс одна обойма в подсумке. Десять на всё про всё. Негусто, но жить можно.
Где-то позади, посреди поля, тяжело ухнуло. Потом ещё и ещё. Земля вздрогнула, на спину посыпался снег. Миномёты так не бьют, у тех звук короче и злее. Дальние батареи наконец проснулись и начали класть снаряды по пристрелянному. Туда, где рота по всем правилам должна была залечь под ракетами и где её удобно перемолоть в кашу.
Только рота не залегла. Снаряды рвались на пустом поле, за спинами красноармейцев, поднимая фонтаны снега и мёрзлой земли. А бойцы, как оголтелые, неслись вперёд.
Мимо, с громким пыхтением и хрипом, протопал кто-то из наших. Потом ещё двое. Тут же рядом со мной рухнул в снег Кузьмич. Лицо красное, глаза шальные, ушанка съехала набекрень.
— Студент! Живой! Ну ты… Ну, мать твою… Это ж ты его, что ли? Пулемётчика?
— Потом, Кузьмич, — отмахнулся я. — Повезло, сам не понял как. Сейчас двинем вперёд. Очень быстро двинем.
Поднялся и побежал.
Тело на этот раз не спорило. Видимо, до него наконец дошло, что впереди безопаснее, чем сзади. Ноги несли сами. Валенки проваливались в снег, шинель путалась в коленях, дыхание рвалось из груди с хрипом, а в боку закололо уже метров через двадцать. Ничего. Восемьдесят метров. Их даже чёртов студент должен пробежать.
За избами снова тукнуло, и почти сразу ещё раз. А мы как раз в той самой пристрелянной полосе. Рвануло слева, потом впереди, совсем близко. Обдало снегом, в ушах зазвенело. Кто-то рядом охнул и повалился лицом в снег.
Не останавливаться. Только не останавливаться.
Взлетела ракета, и всё поле стало чёрно-белым, как старая фотография из семейного альбома. Длинные тени бегущих, пар изо ртов, чьё-то перекошенное лицо. Впереди, чуть левее, бежал ротный. Шинель нараспашку, наган в руке. Молодой, шустрый, рвётся вперёд, как на стометровке.
Дурак. Командир должен вести роту, а не бежать впереди неё под пули. Но сейчас, пожалуй, правильный дурак. Красноармейцы видят его и бегут следом, за командиром. Психология, мать её так.
Из окопа вылетело что-то тёмное, кувыркнулось в воздухе.
— Колотушка! — заорал ротный.
Немецкая граната на длинной деревянной ручке шлёпнулась в снег метрах в десяти. Рвануло. Следом полетела вторая, третья.
Ага. Фрицы подпустили нас на бросок гранаты. Значит, мы уже близко. Миномёты сейчас замолчат. Мина не пуля, ровно в тридцати метрах от своих её не положишь. Чуть ошибся — и накрыл собственный окоп.
Через пару секунд за избами действительно перестало бухать. Всё, как я обещал ротному.
Крайняя изба выросла передо мной чёрной стеной. Внизу, под нижним венцом, — та самая щель.
На бегу выдернул из сумки лимонку. Кольцо, бросок. Граната нырнула в амбразуру, как письмо в почтовый ящик. Под полом глухо рвануло, из щели вырвалось облачко дыма.
Перестраховка? Пусть. Именно благодаря ей я и дожил до шестидесяти.
От угла избы начинался окоп. Неглубокий, по пояс, зато обложенный снегом и обледеневший. Из него торчали каски.
Немец, ближайший ко мне, как раз поднимал винтовку. Не на меня — на кого-то из наших, бежавшего левее. Увидел, что я рядом, в последний момент, начал разворачиваться.
Не успел.
Прыгнул в окоп, прямо на него. Штык вошёл фрицу под рёбра. Он охнул, выронил винтовку и медленно сел, удивлённо глядя на меня снизу вверх. Совсем мальчишка. Чуть старше Чайки. Губы шевельнулись, будто он хотел что-то сказать. Мать, наверное, позвать. Они все в конце зовут мать. На любом языке. Вот и сидел бы дома, придурок, у мамки под юбкой. Не хрена было лезть к нам.
Выдернул штык. Не думать. Потом. Всё потом.
Справа, со стороны избы, по окопу кто-то бежал. Тяжело, топая сапогами по мёрзлой земле. Видать, из того самого крайнего дома. Через мгновение из-за поворота выскочил немец. Здоровый, в каске, в руках автомат. MP-40, который у нас потом почему-то все будут называть «шмайсером», хотя Шмайссер к нему почти никакого отношения не имел. Автомат у немцев сейчас носит в основном командир отделения. Значит, этот у них за старшего.
Выстрелить я не успевал: пока вскину винтовку, он меня нашинкует. Поэтому сделал единственное, что оставалось, — нагнулся и рванул вперёд, под ствол. Очередь ушла над головой, в стенку окопа, но я уже был рядом. Ударил прикладом снизу, в подбородок. Что-то громко хрустнуло. Немец отлетел к стенке и сполз по ней.
Ну надо же. Тело Чайки неожиданно сработало как следует. Удар вышел такой,